На свете есть много разных хороших напитков. Если дать волю воображению, то можно представить, как бы они выглядели, если дать им человеческий облик.
К примеру, легкомысленное шампанское, которое, вырвавшись из бутылки и пенным потоком сбегает в хрусталь бокалов, наверняка будет похоже на разбитного щёголя, одетого по парижской моде, что, блестя глазами, каламбурит в шуме бальной залы.
Обшлага по последнему фасону, парик благоухает жасминовой пудрой. Бриллиант на пухлом мизинце, не унимаясь, пускает разноцветные искры в глаза любопытствующих раскринолиненых дамочек с фальшивыми родинками над верхней губой.
Виски, принесшее в себе запах шотландских торфяников, маслянисто льется в широкий стакан, медленно, с достоинством, зная цену каждой капли. Умные глаза, сдержанные манеры, ёмкие фразы. Сюртук плотного дорогого сукна, на атласном жилете - неброская платиновая цепочка, стерегущая карманный Бреге, на столе - упитанный портмоне гладкой кожи. Уютный зал, утопающий в сумраке, лишь пламя за каминной решёткой отбрасывает прихотливые блики на пол из векового дуба.
Водка, прохладная и свежая, из графинчика, тронутого испариной, струится по крошечным рюмкам, заставляя свет играть отражением на белоснежной скатерти посреди богатых закусок – румяный и дородный помещик. На красных губах – предвкушение знатного застолья, за перилами веранды расстилается безбрежье среднерусской полосы, ветер треплет края полотняной маркизы, а запахи с кухни заставляют нетерпеливо поглядывать на замешкавшегося с сервировкой слугу.
За каждым из названных напитков лежит более чем богатая история, тайны, заговоры, веселье пирушек и отчаянье одиночества, звон шпаг и выстрелы мушкетов, дворцы и трущобы, любовь и ненависть, жизнь и смерть.
Каждый из них может рассказать очень много историй, как смешных, так и очень грустных.
Если собрать вместе всю эту компанию, будет очень весело.
Однако, если на эту вечеринку придет ром, разговоры и смех сразу стихнут. Щеголь поперхнется остротой, солидный джентльмен посмотрит с уважением и опаской, а румяный помещик положит облюбованный крутон с утиной печёнкой и лихим перышком зелёного лука обратно на тарелку.
О роме не будет докладывать мажордом. Ром не будет робко стучаться. Он просто войдет, широко раскрыв двери, а за ним, в качестве свиты, будут следовать не балы и интрижки, а история половины земного полушария, пропитанная жгучей солью морских ветров, пропахшая пряностями, задубевшая в штормах.
Ром снимет треуголку, отряхнёт с нее капли ночного дождя, окинет честную компанию хозяйским взглядом в привычном моряцком прищуре, сядет в лучшее кресло, вытянув ноги в видавших виды ботфортах и начнет набивать трубку. Щепоть за щепотью золото ямайского табака будет исчезать под нажимом пальца, шипящее прикосновение уголька, и вот ароматные клубы поплыли по комнате, не успев скрыть небрежный жест ладонью: «мол, продолжайте, я не возражаю».
Суета, всё суета.
Воспоминания волнами захлестывают мысли, картины прошлого встают одна за другой.
Вот он, множеством бочек, грузится на корабли. Деревянные, скрипящие мокрыми пеньковыми канатами и шумящие парусами, с палубами, выгоревшими до белизны под палящим солнцем, они отходят от пристаней и плывут наперекор всему в те места, которые страшно представить.
Там, вдали от неба, солнца, земли – всего, кроме бескрайнего водного простора, ром спасал жизни и рассудок смелым морякам, бросившим вызов здравому смыслу. Пресная вода зацветала в бочках, солонина тухла, сухари плесневели, но пока был ром – люди держались. Переползая от меридиана к меридиану, утлые суденышки, не имевшие перед свирепыми океанскими штормами ни единого шанса, все-таки добирались до долгожданного берега.
Иногда эти берега были незнакомыми, и тогда империи прирастали новыми колониями.
Там жили странные чернокожие туземцы, наивные и свирепые в гневе.
Ром гасил этот гнев, чаровал и дурманил, звал за собой, обольщал туземных царьков.
И шли чернокожие в трюмы, плыли через океаны, навсегда покидая свою родину, чтобы через какое-то время, кажущееся вечностью, оказаться на сахарных плантациях и, в конце концов, умереть, положив к трону его величества рома последние снопы тростника, сжатые слабеющими руками.
Перегонные кубы журчали вновь, подгоняемые жарким пламенем, сладкий спирт опять лился в дубовые бочки, ром рождался снова и снова.
Он плавал на королевских судах под командованием разэполеченных адмиралов, служил в команде у кровожадных каперов и приватиров, сидел в трюмах у перепуганных торговцев, был добычей, подчас более желанной, чем звонкая монета.
Он помогал строить коварные планы захвата крепостей и нападений на караваны гружёных золотом тяжёлых испанских галеонов.
Он спасал от лихорадки и безумия, когда безветрие штиля превращало паруса в поникшие штопанные тряпки.
Он губил слабых, позволяя им тонуть в своей пучине и спасал сильных, давая им новые силы.
Ну и наконец, венец карьеры – ромовый бунт в Австралии. Имя в истории.
Словом, есть что вспомнить.
Теперь, конечно, времена не те. Коктейли – последнее прибежище. Дайкири, Пина Колада, Мохито, сладенькие водички для туристов. Смешиваясь с сиропами, ликёрами, давленой мятой, он начал терять свое лицо, расслабился, потерял вкус. Прописался на больших заводах, какие-то цистерны, карамель, вкусовые добавки, иногда (прости, господи) даже идентичные натуральным.
Позор-то какой.
Но надежда всё-таки есть.
Пока есть люди, которые останавливаются на строчке «выдержанный» и теплеют взглядом.
Пока понимающие греют в ладонях бокал с жидким тёмным золотом «anejo».
Ради них есть смысл отдавать ангелам их грабительскую долю, вызревая в обожженных старых бочках и не видеть божьего света по столько лет.
Много лет назад он свёл близкое знакомство с одним писателем-шотландцем со смешной фамилией Стивенсон.
Пил Стивенсон немного, но душу рома понимал на редкость чутко:
«-- Но говорю же тебе: тот, кто будет владеть этой бутылкой, попадет в ад.
-- А я так и так туда попаду, -- возразил моряк. -- А для путешествия в пекло лучшего спутника, чем эта бутылка, я еще не встречал.»
Чертовски верные слова.
Если уж в аду с ромом неплохо, то на земле – лучше не бывает.
