Весьма многие соотечественники открывают для себя прелести системы питания, известной как "шведский стол", именно в отпуске.
Встает с утра отдыхающий, опрометью шлепает на пляж аль к бассейну занять шезлонг, а после, так же торопливо - на завтрак. И если прийти в ресторан пораньше, можно обогатиться такими наблюдениями из области человеческой психологии, что все отдай, и мало будет.
Вот, к примеру, мужчина с семейством - женой и двумя разновозрастными дочерьми. Сам он садится за стол, подобно истукану, сидит недвижно, на чертах - маска усталости, благородства и душевной горечи. "Вот, мол, каков он я", - вероятно, думает он, судя по выражению лица. - "Вывез семью на отдых, кругом благолепие и красота, столы яствами уставлены... А где благодарность?! Кто знает, чего мне стоило вот это всё?!"
И, не выдерживая муки душевной, он кричит сквозь ресторан в направлении супруги, чей балахон мелькает в ресторане, как парус: "Нина! Сосисок побольше!"
Семейство суетится, поднося к столу все новые и новые тарелки, пока свободного места уже не остается. Тут и яичница с помидорами, ассорти из всевозможных колбас, огромная тарелка с овощами, заказанные сосиски уложены такой грудой, что норовят убежать, пользуясь привилегиями закона всемирного тяготения... Пирожные и сладости обливают друг друга соком и кремом, стаканы и кружки громоздятся друг на друга.
Запыхались, сели. Плоды трудов смотрят на семейство укоряющей своей грандиозностью. Начинается завтрак.
Глава семьи меланхолично отхлёбывает кофе, его супруга накладывает того-сего на тарелки дочкам, преодолевая занудное девчачье "Маааамаааа, я не хаааачууу" деловитым "Кушай, доча, кушай, дома-то так не накормят".
"Да ладно, не накормят. На всём они тут экономят. Вон, к примеру, сыр. Это чего вообще за сыр такой, брынза, что ли? Так я его и дома не ем - сдался он мне...", - ворчит отец-страдалец и отодвигает тарелку с нарочитой брезгливостью. - "А сосиски сухие какие-то. Не то что наши молочные. Масло ещё - в баночках. Чего они в эту баночку его засунули? Маргарин, наверное".
В это время мать, намазывая для дочери круассан содержимым уже четвертой баночки и не обращая внимания на ужас в глазах ребенка, начинает раздражаться. "Ты, Коль, какой пример детям подаёшь? Ешь давай! Это ему не то, то не это. Такой сыр знаешь сколько в магазине стоит? Знаю я, чего тебе надо. Пива тебе надо, да побольше."
В глазах у Николая начинает рождаться раздражение, и он бросает салфетку на яичницу-глазунью из пяти яиц. "Это что, я и пива не заслужил на отдыхе, что ли?!"
"Заслужил, заслужил... Всё заслужил. Напьешься опять до обеда, а потом будешь на лежаке спать, а за фруктами и чебуреками ихними сходить опять некому будет. Настя, ты зачем булку с балкона бросила? Теперь новую надо мазать."
"И намажь, не убудет от них. Это все ж за наши деньги куплено. А они еще экономят. Масло в баночках. Мёд в баночках. Не могут, чтоб нормально, жулики... Катя, сходи, принеси яблочек - на пляж возьмем..."
Старшая дочь убегает, возвращается с огромной тарелкой яблок, из которых отбирается три самых красивых и заворачивается в салфетку...
Трапеза закончена, еда, к которой так и не притронулись, остаётся стоять на столе, семейство чапает окунуться в волны, а несколько официантов растаскивают гору тарелок, чтоб дать путь новой горе...
Что происходит с этими людьми? Что творится в их головах, когда они так поступают? Почему человек, старательно сгребающий на тарелку последнюю лососину с подноса, которую он не съест всю - просто в силу физиологических причин - искренне огорчается, видя официанта с новым подносом лососины?
Стремление "отбить деньги"? Зависть к людям, которые это всё построили, как к другому социальному слою? Особый менталитет?
В путевых заметках Куприна, проезжавшего по Финляндии, есть такие строки:
"Длинный стол был уставлен горячими кушаньями и холодными закусками. Все это было необычайно чисто, аппетитно и нарядно. Тут была свежая лососина, жареная форель, холодный ростбиф, какая-то дичь, маленькие, очень вкусные биточки и тому подобное. Каждый подходил, выбирал, что ему нравилось, закусывал, сколько ему хотелось, затем подходил к буфету и по собственной доброй воле платил за ужин ровно одну марку тридцать семь копеек. Никакого надзора, никакого недоверия. Наши русские сердца, так глубоко привыкшие к паспорту, участку, принудительному попечению старшего дворника, ко всеобщему мошенничеству и подозрительности, были совершенно подавлены этой широкой взаимной верой.
Когда мы возвратились в вагон, то нас ждала прелестная картина в истинно русском жанре. Дело в том, что с нами ехали два подрядчика по каменным работам. Всем известен этот тип кулака из Мещовского уезда, Калужской губернии: широкая лоснящаяся скуластая красная морда, рыжие волосы, вьющиеся из-под картуза, реденькая бороденка, плутоватый взгляд, набожность на пятиалтынный, горячий патриотизм, и презрение ко всему нерусскому - словом, хорошо знакомое истинно русское лицо.
Надо было послушать, как они издевались над бедными финнами. "Вот дурачьё, так дурачьё. Ведь этакие болваны, чёрт их знает! Да ведь я, ежели подсчитать, на три рубля и семь гривен съел у них, у подлецов... Эх, сволочь! Мало их бьют, сукиных сынов. Одно слово - чухонцы". А другой подхватил, давясь от смеха: "А я... нарочно стакан кокнул, а потом взял в рыбину и плюнул". - "Так их и надо, сволочей!- подхватил его визави. - Распустили анафем! Их надо во как держать!".
И от ощущения, что ничего не изменилось, как-то расстраиваешься.
Наверное, поэтому я стараюсь избегать общества соотечественников за границей.
Извините меня.
