 |
| Фото: Итар-тасс |
После более чем 8-ми летнего перерыва Евгений Гришковец представляет публике свой новый моноспектакль «+1», причем представляет не на всем постсоветском пространстве, а лишь ограниченному кругу городов: Москве, Петербургу, Екатеринбургу, Киеву, Харькову. В Екатеринбурге случается первая, посвященная премьере, пресс-конференция. Евгений Гришковец, с взглядом уставшего человека, говорит о негативной критике и зрительском успехе. Спектакль должен был появиться к октябрю, но, закончив работу над текстом значительно раньше, автор понял, что хочет показать его сейчас. В привычной для себя манере, небольшим монологом отвечая на любой вопрос, Евгений Гришковец рассказывает о «+1», о жизни и о том, что не всё здорово в этой жизни складывается.
«Это было очень сложно вернуться из литературы обратно в театр»
У меня был длительный период в области литературы. Фактически я возвращался в театр уже в совершенно другом качестве, как в профессиональном, так и в человеческом. Это было очень сложно вернуться из литературы обратно в театр.
Я был тотально театральный человек – я мыслил театральными категориями, только сценическим. Когда я пришел в литературу, там появилось что такое? – Там появился герой, который ездит на машине, есть день, ночь… Полифонические возможности: могу так, могу сяк, может быть один герой, может быть другой, они между собой разговаривают, говорят по телефону, есть возможность флэшбэков – то, что дает литература и чего в театре быть не может. Я начал мыслить литературными категориями.
И еще чем прекрасна литературная работа – это самая счастливая работа, которую мне только доводилось делать, потому что я один на один, и это такой таинственный процесс, в котором можно ни от кого не зависеть. А театр – это уже все-таки технология – процесс, связанный с работой с людьми и с управлением людьми. Это, в конце концов, музыка, свет, это декорация, которую нужно кому-то описать, ее должны изготовить из железа и ткани.
Возвращение из очень комфортного литературного состояния, где я могу делать что угодно (захотел мой герой – поехал к морю, а как вот к морю поехать в театре?) в театр – это тяжелый процесс. Как говорят, первый прыжок с парашютом легко дается, а второй – трудно, потому что ты уже узнал каково это, пожил нормальной жизнью на Земле и опять надо куда-то туда.
И еще, когда начал работать над текстом спектакля, я понял, что, видимо, навсегда расстался со способностью работать над текстом спектакля только в голове, как это было раньше. Теперь я этого не могу. Я стал работать принципиально по-другому, потому что у меня стал писательский мозг. Система монтажа писательская. Всё, обратной дороги нет. И сложность возвращения состояла в том, что я не знал, получится у меня или нет – может я вообще больше не смогу сделать спектакль, а буду только книжки писать. Но оказалось – получается и совсем по-другому.
«Никогда прежде так дерзко о власти я не высказывался»
Что послужило поводом к дерзкому высказыванию о власти? – Жизнь в этой стране многие годы, практически с рождения. У меня есть много-много разных поводов высказаться о любви к родине и о скептическом отношении к власти. При этом это высказывание дерзко не по форме – по форме оно довольно мягко – оно по сути весьма дерзко. Но в этом для меня нет кого-то смелого поступка: вышел на сцену и что-то сказал про власть. (Я не чувствую в этом какой-то смелости, какого-то поступка, особенной гражданской позиции.) Это высказывание человека, который живет в государстве и ощущает как тяжесть этого государства, так и его демагогию, как непоследовательность, так и, что самое главное, отсутствие всякой заботы обо мне как о гражданине. Власть не умеет извиняться (последний, кто перед нами извинился, был Ельцин), не умеет благодарить, умеет только не замечать и говорить, якобы, правдивые слова.
Сейчас я об этом говорю как частное лицо, но в спектакле я говорю об этом художественным способом, это художественное высказывание. И, конечно, этот спектакль не посвящен теме полемики с властью. Это очень внутренний и лирический монолог. Я более лирического ничего не делал. Журналисты, которые писали об этом, категорически отказали мне в искренности, они не поверили. Они сказали, что это неискреннее высказывание, что оно не могло быть честным, что Гришковец уже давно стал успешным, почему-то гламурным (хотя я думаю, что те, кто говорит о том, что я гламурен, никакого представления о том, что это такое не имеют и, видимо, очень туда хотят сами) и что я перестал говорить о простых людях. Когда я говорил о простых людях? Я говорил о человеке, а что такое «простой человек», я вообще не понимаю. Каждый человек – сложный. Говорю я всё время о себе… И пишут, что теперь я начал говорить про олигархов. Где они это нашли? Мне просто удивительно. Вообще, что они смотрели, что они слушали? Видимо заранее себе что-то придумали, потом пришли и в этом убедились: «О! Точно! Я был прав».
В чем прав? А высказывание о власти из почти 2-х часового спектакля занимает, ну, секунд 20.
Пресса по поводу этого спектакля была в основном негативная: она была либо сдержанная, либо очень негативная, но я к этому привык. И мои книги, и мои спектакли критикой либо не принимаются, либо игнорируются. В общем-то, я также привык, что для театрального сообщества я человек отдельный – некий писатель, а для писательского сообщества тоже отдельный – некий актер.
«Я же, получается, репертуарный театр из одного человека»
Для меня был радостным тот момент, что, после выхода весьма негативной прессы, в Екатеринбурге все билеты были раскуплены за две недели.
За 10 лет вполне профессиональной работы ни разу не было столь триумфальной премьеры. Ни разу. Я впервые ощутил состояние триумфа, настоящей овации. Это, наверное, первый спектакль, который постоянная публика не сравнивает с «Как я съел собаку» и не проводит никаких аналогий, и даже не пытается это сделать. Это очень серьезная работа. Я работал над этим текстом 4 года (над текстом романа «Асфальт» – полгода, а над «+1» – 4 года). Это, конечно, не была постоянная ежедневная работа, но я собирал по частям этот спектакль и выстраивал очень-очень плотный по содержанию текст. Текст имеет невероятную плотность. И, может быть, в этом его недостаток, потому что он не сложен для восприятия, но очень сложен для запоминания. Я спрашивал, люди запоминают из него 5 – 6 ключевых моментов или фраз, а весь основной объем как будто просачивается. Это тоже не плохо. Значит, его можно будет просмотреть еще раз-другой.
Сегодня будет уже восьмой спектакль, и я волнуюсь ужасно. Почему, сам не понимаю. Все помню, но до сих пор не могу на сцену выйти без плана спектакля, потому что боюсь забыть. Никогда раньше этого не делал, а теперь лежит передо мной бумажка – очень большая ответственность перед теми смыслами, которые написаны. Еще я в этом спектакле делаю то, что никогда не делал (что именно, не могу говорить – намекну просто). В этом спектакле, в двух моментах, я как бы отказываюсь от того, что на сцене персонаж, и говорю от имени себя фактического – Гришковца Евгения, 67-го года рождения, гражданина России и т. д. Это совсем два коротких эпизода, но никогда прежде я этого не делал, и для меня есть серьезный вопрос: имею ли я право это делать? и я на него пока не ответил. Это серьезный профессиональный и этический вопрос для меня – могу я это делать или нет?
Записывать спектакль на DVD мы будем, но это случится, я думаю, не раньше чем через год. Он должен еще долго играться на сцене и выстроиться. В нем должна появиться точная динамика. Сейчас это не то чтобы сырой спектакль, но еще не очень крепко сработанный. Там могут быть провисы по темпоритму. А для DVD всё нужно делать совершенно идеально – это раз. Во-вторых, «+1» мой самый театральный спектакль, в том смысле, что в нем много феномена театра, что может быть сделано только в театре и нигде больше. И его перенос на видео будет сопряжен с очень большими сложностями, просто так его записать, как мы делали, – нельзя. Нужно будет делать именно видео-версию спектакля. Я пока не готов этим заниматься. Это будет сложная работа, которую мы сделаем, я думаю, через год.
«Друзей – их никогда не было и не будет много»
Количество людей – это самое сложное в той профессии, которой я занимаюсь. И, практически, самое непереносимое. В какой-то момент, когда людей вдруг стало много в моей жизни, я не был к этому готов. Я попытался стать закрытым, не общаться, фильтровать телефонные звонки, и понял, что на это надо потратить гораздо больше усилий, чем на то, чтобы быть как прежде. Скажем так, друзей у меня не так много. В разных городах у меня есть друзья-приятели, хорошие знакомые, которые мне рады и с которыми я рад пообщаться в течение 2 – 3 дней, концентрированно (может быть, поужинать, выпить). Друзей – их никогда не было и не будет много. Есть люди, которые мне симпатичны, притягательны, но у нас отношения скорее какие-то профессиональные что ли или просто есть взаимный интерес в общении. Из того же самого ЖЖ люди в прямой физический контакт выходят редко. В Екатеринбурге у меня действительно есть такой «жежешный» друг Никита Демидов, который мне регулярно пишет. И мало того, он приезжал ко мне в Калининград, и мы общались, а здесь, в Екатеринбурге, он мне показывал любимые конструктивистские здания (он – архитектор) – это было здорово, маленькая экскурсия. Отличный человек, интересное общение. Друзья ли мы? Вряд ли, мы на «Вы» по-прежнему, хотя он был у меня дома. Еще есть люди, которые вызывают симпатию: мы пообщались и расстались. И никогда больше не увидимся.
Пожалуй, я все-таки научился общаться, это умение – общаться, хотя я могу очень резко встать и уйти. У меня было несколько ситуаций, когда я узнавал, что человек, который со мной сидит за столом, негодяй. Его пригласили на ужин, и я узнаю, что он производит и продает слабоалкогольные напитки в банках. Я говорю: «А как вы можете это делать? Вы же сами не пьете?». Он говорит: «Нет». – «А как вы можете это делать? Это же 13 – 14-летние люди пьют. Это же ужас какой-то. Вы же понимаете, что вы – жулик и преступник. Я не буду с вами сидеть за одним столом». И ушел. А потом, в Москве к нам с приятелем подсел его приятель, и выяснилось, что он занимается откатами. И он так не без гордости об этом сказал. «Вы преступник. Из-за таких как вы, так тяжело жить в нашей стране. С какой стати я буду рядом с вами сидеть и есть? Либо вы уходите из-за стола, либо я уйду». Пришлось уйти мне.
Но я понимаю, что я точно заработал себе право общаться с тем, с кем я хочу. Это заработанное мной право, и на людей, которые преступники, негодяи, подонки, я не хочу тратить время своей жизни. Совсем.
«"Носить шляпу" – это значит, что ты идешь в шляпе и не думаешь, что она у тебя на голове»
(В прошлый свой приезд Евгений Гришковец предстал перед екатеринбургскими журналистами в щегольском котелке, нынче – в шляпе. Кто-то не выдержал и спросил про особое отношение к головным уборам. - ред.)
Котелок скорее для зимы, он теплый, а это легкая весенняя шляпа, летом я ношу и соломенные шляпы. Я люблю шляпы. Я научился их носить. А знаете, что это значит – носить шляпу? Это значит, что ты идешь в шляпе и не думаешь, что у тебя на голове шляпа. Это произошло 3 года назад, в Брюсселе (там был такой замечательный шляпный магазин), где мы покупали шляпы для спектакля «По По». Тогда я и начал их носить регулярно. Требовалось некоторое мужество – люди оглядываются, и это не совсем привычно. Но как только я забыл, что на голове шляпа, люди перестали оглядываться или перестали это замечать. Это очень удобный головной убор и, в общем, необходимый. Я шапку не ношу уже давно. Папа шляп не носил, а дедушка носил. Разумеется, ему не довелось носить таких хороших шляп, как мне, их тогда не было, но все равно у него были шляпы неплохие, и он хорошо их носил – ему шло.
«Не на нашей памяти были потемкинские деревни» (Екатеринбург находится в ожидании гостей, которые в июне съедутся на саммит ШОС, и его жители наблюдают, как спешным образом город благоустраивается. Но благоустраивается очень выборочно, а дома белятся только частично – фасадно. Вопрос звучал как, есть ли у Гришковца собственный способ противостояния идиотизму? – ред.)
Это же не идитотзм, это по-другому называется. Не на нашей же памяти были потемкинские деревни, есть какая-то безумная длительная традиция в нашей стране. То же самое было в Калининграде, когда готовились к 750-летию Кенигсберга, и после праздника многие проекты встали. Только сейчас, когда сменилась власть, за них взялись снова. Точно так же были сделаны фасады. Но, в общем, это не только наша практика – и в Германии делают фасады. Я это видел. Там есть некрасивые дома 70-х годов, и им делают фасады, чтобы они неплохо выглядели, пока не появятся деньги, чтобы их снести. Этим вообще нужно заниматься, а почему это делается к саммиту ясно – большие бюджеты, их кто-то пилит, кто-то за это получает откаты. Саммит пройдет, что успели сделать – то успели, остальное встанет намертво. Это не идиотизм, это преступление.
Я просто об этом говорю, а что я еще могу сделать? Я когда-то ходил на демонстрации, но сейчас такие демонстрации, которые из того же самого бюджета оплачены, и я не хочу в этом участвовать. Я понимаю, что мое высказывание будет чуть-чуть более слышным, чем мое же высказывание 15 лет назад, когда я жил в Кемерово, когда меня вообще не было никому слышно, и в меру своей компетентности говорю об этом. Про дома в Екатеринбурге я вряд ли бы стал говорить. Знаете, эти покрашенные фасады, что покрашенный Штирлиц – одного уровня дела и всё то же осваивание бюджета. Тема грустная.
Спектакль «+1» сделан полностью на наши с Ириной Юткиной деньги. Ни одного спонсора у этого спектакля нет. Это не потому, что хотелось бы выдержать какую-то громкую позицию. Никто не дал даже копейки, ни один человек. И надо было подтянуть пояс. Я же частное лицо, и никогда не держал в руках бюджетных денег.
«Я бы сначала почитал Стивенсона» (На вопрос, с какой книги лучше начать знакомство с его творчеством, Гришковец заметил: «Ну, я бы сначала почитал Стивенсона, Джека Лондона, и вообще бы книжки почитал». Тому факту, что «Реки» вошли в школьную программу, не рад, был и остается противником такого принудительного чтения: «Я же не хочу лишиться будущего поколения – они не будут меня любить, не будут покупать мои книжки. А что тогда достанется моим наследникам?». А вот на вопрос о книгах, которые перечитывает, отвечал с удовольствием. – ред.)
Таких книг несколько. Это точно «Зависть» Олеши, потому что я все время поражаюсь тому, как это сделано. Просто потрясающе – очень люблю. Также у меня вызывает восторг книга «Остров сокровищ» Стивенсона. Она тоже гениально написана. Я потом прочитал ее по-английски и понял, что мне русский перевод нравится больше, потому что она просто изумительно переведена. Это, безусловно, «Вини Пух и все, все, все» в переводе Заходера. «Неточка Незванова» Достоевского и «Мертвые души» Гоголя, первый том, разумеется. Вот это набор книг, к которым я возвращаюсь.
«Есть замысел – его надо осуществить»
Кризис задевает всех, но не хотелось, ни в коем случае, отказываться от планов. Есть намеченные планы – надо их выполнить. Это уже ответственность перед замыслом, который сделан. Есть замысел – его надо осуществить обязательно. Не откладывать, а сделать сейчас, потому что иначе он не будет осуществлен или будет осуществлен иначе.
Летом мы будем снимать кино по сценарию, который написали Анна Матисон и я. Мы будем снимать этот фильм в Иркутске. И это будет такое полнометражное кино, на мой взгляд, с весьма острым сценарием, и весьма необычным. Я не могу найти прямых аналогов ни у нас, ни за рубежом. История будет статичная и напряженная в одно и тоже время... Мне кажется, там будет возможность сделать интересный, напряженный фильм весьма скромными средствами. Когда выйдет в прокат – не знаю. Про это очень сложно сказать. Есть люди, которые этим занимаются, а я хочу кино снять. Вполне возможно, что для этого мне придется продать квартиру. Вряд ли так же легко и спокойно ко мне отнесется киносообщество.
Черт возьми, я никому не свой. Вот это странное дело, но, наверное, это правильно. Для эстрадников я академичен, для академического театра – слишком эстраден, для литераторов я артист, для артистов я – литератор. Для музыкантов я вообще никто. Ну, для кинематографистов – актер нескольких эпизодических ролей.
