Сравнить знаменитые гравюры Франсиско Гойи и проделки Сальвадора Дали, населившего листы гойевских «Капричос» образами своего своеобразного ума и немощной фантазии, можно на выставке «Сны разума» в Екатеринбургском музее изобразительных искусств.
Забавно, когда выставка, что может быть интересна, как кажется, прежде всего ученым педантам, становится событием городской художественной жизни. Заполняя зал, зрители так и льнут к гравюрам, и их вереница напоминает конвейерную ленту. Энди Уорхол может плясать на небесах от удовольствия. Выставка — настоящая коммерческая гастроль, вроде передвижных экспозиций восковых фигур и роботизированных динозавров. Гравюры Гойи — из тиража, отпечатанного в 1868 году, и в работах Дали они попали не иначе как под нож консервного завода.
Использовав метод гелиографии, воспроизведя гойевские образы до мельчайшего штриха, дополнив их раскраской и изображениями растекающихся часов, половых органов и физиологических актов, в 1977 году Сальвадор Дали предъявил публике свой способ читать «Капричос». Как пишет некто Курт Рупперт в комментарии к листу Дали «Так хочет Бог»: «Если Гойя лишь намекал, то Дали говорит чудовищной анатомической конкретикой».
Рассматривая образы Гойи, можно было нечто почувствовать — или не почувствовать, додумать, пережить как фантазию, через трепет, ужас, растерянность или смех. Дали же следует своим путем, как заводной аппарат, настроенный видеть брызги крови, спермы и рвотных масс там, где их не может не быть. Много ли воображения нужно, чтобы разглядеть в складках юбки дряблый пенис? В молодой девице увидеть куклу — добровольную игрушку своекорыстных интересов сводниц и мужчин?
Дали подкрашивает, раскрашивает, расцвечивает сцены со священниками, ослами, махами, ведьмами. Более зрелищными и эффектными новые гравюры делает не только использование собственно цвета, нежных оттенков розового, голубого и т. п., но и заселение их образами, что, как дорожные знаки, читаются лишь одним верным способом. В начале 1960-х годов существовали специальные фильтры для черно-белых телевизоров, превращавшие картинку на экране в разноцветную. Вот и Дали предъявляет переписанного человеком эпохи телевизора Гойю. Его прочтение Гойи предполагает такое проговаривание, выбалтывание всяких возможных тайн, как на сеансе психоаналитика, что невозможно не вспомнить слов Дали, писавшего о своей борьбе с иррациональным.
Он выхолащивает страх, сатиру превращает в трешевый сериал, а организаторы выставки ненароком усиливают данный эффект, удваивая образы. Вот — Гойя, рядом — Дали. Вероятно, сон разума рождает чудовищ, но разъятый на части, препарированный и явленный в веренице фетишей сон — скуку.
Прочитанный буквально Гойя не банален ли? Не оставляет ли Дали от «Капричос» лишь оболочку, мастерский набор штрихов, то круглящихся, то острых, мерцающий фон акватинты, яркие вспышки света? И сталкивает со своей собственной линией, то жирной, дугообразной, энергичной, то легкой, обрисовывающей тот или иной «эротический» образ? Может ли этот язык искусства выразить хотя бы крупицу смысла?
Кому-то может показаться, что Дали действовал как ребенок или как художник–дадаист, но в иные времена, когда дадаизм уже не новость, но дети с их баловством остаются детьми. Это не самая интересная серия старого художника, переживающего падение режима Франко и разные хвори. С другой стороны, Дали был современником поп-артистов и неоэкспрессионистов, художников ироничных и активно работавших с умножением образов, лишая их какого-либо значения. Когда кажется, что русской публике смотреть и смотреть фантазии Гойи, ей в очередной раз показывают работы художника, который верил лишь в личное счастье и бессмысленность борьбы с глупостью, социальным неравенством и т. д. и т. п.
