Марина Соколовская
На днях в фотографическом музее «Дом Метенкова» открылась выставка «Мастер и Маргарита. ФотоМистерия». Ряд прекрасных снимков лучших советских фотографов 1930-х годов и работы Евгения Малахина 1970-х призваны визуализировать ключевые образы и конфликты романа Михаила Булгакова в прочтении куратора выставки Артема Берковича. Если роман стал любопытным ключом к фотографиям Евгения Малахина, рассказываемые фотохроникой истории о Москве и Воланде-Сталине с кураторским замыслом спорят.
 |
|
Михаил Прехнер. Девушка и автомобиль |
У Марка Маркова-Гринберга есть фотография с молодой женщиной в темном пальто. Она держит в правой руке ветку мимозы, и тень от цветка прикрывает лицо, как кружевная вуаль. Так усиливается соблазн иллюстрировать роман фотографиями, показать известные, знаковые снимки в новом и необычном контексте. Однако меня все не покидало на выставке ощущение, что я слышу не голоса булгаковских героев, а Остапа Бендера, не булгаковские гротеск, издевку и горечь, а мелкотравье, веселье и насмешку авантюрного романа. Впрочем, литературные штудии можно оставить в стороне. Пусть роман будет ключом к фотографиям, важнее совпадений или несовпадений интонаций и сюжетной канвы то, зачем для актуализации фотографического наследия требуется литературный текст.
Если просто смотреть на снимки Михаила Прехнера, Эммануила Евзерихина или Марка Маркова-Гринберга, получится ли увидеть за ними не просто картинки с фактографическими деталями и фотокрасотами, но эпоху 1930-х со всеми теми коннотациями, что должны сегодня возникать в голове каждого, кто говорит о сталинском времени? «Монтаж глобуса при строительстве телеграфа» Аркадия Шайхета 1928 года — не о хомячках в колесе обстоятельств, не о трусливых людях, скованных идеологией. Его же «Экспресс» 1939 года мог бы вызвать гордость за тех инженеров и рабочих, что придумали и соорудили такого красавца, — но почему-то любые восхищенные отсылки к мощи, силе что техники, что человека воспринимаются порой лишь как реверансы тоталитарной системе. Фотообраз богаче вербальной интерпретации, хотя бы потому, что он вне этики (да, фотографы могут быть такими же, как арахноведы или исследователи прочих тварей). Но и художественный текст оказывается богаче музейной интерпретации, поскольку его метафоричность и двусмысленность не перекладываются без остатка в фотохронику.
Рассматривая фотографии Евгения Малахина — результат нетривиального для 70-х выбора натуры и экспериментов с пленкой, легко можно представить, что разглядываешь на песчанике некие следы былой реальности. Вот они — извлечены на свет археологом, и конечно, рассказывают не о богемно-инженерной жизни в Свердловске, а о жарком Ершалаиме, Иешуа и Понтии Пилате, о любви Мастера и Маргариты или бале у Сатаны. Эти фотографии примут очертания посторонней изначальному замыслу истории, так как религиозные и эротические мотивы у Евгения Малахина получали сновидческий визуальный облик. Тексту Булгакова они ничего не добавят: фантастические сцены в романе насыщены материальными деталями, звучанием языка и этическими конфликтами.
Однако центральным, ключевым для выставки воспринимается зал, посвященный Воланду, словно все ради него и затевалось. Отталкиваясь от неконкретности, невоплощенности для человеческого глаза облика последнего и ассоциаций со Сталиным, свидетельствовать о Воланде предоставили фотохронике. На одном полюсе оказываются «Установка звезды на Спасской башне» Марка Маркова-Гринберга, со взглядом на происходящее из-под руки бронзового Минина, и «М. Калинин с командирами Красной Армии» Александра Устинова — снимок вполне обычный, если бы не беспощадная примета времени — выцарапанные, выскобленные с фотографии лица семи из девяти мужчин, тех семи, что были репрессированы.
 |
|
Евгений Малахин |
На другом полюсе — фотографии из парка Горького со скульптурой «Девушка с веслом», «Улица Горького» Эммануила Евзерихина 1937 года и множество снимков, показывающих уличную жизнь Москвы (ей посвящен на выставке самый первый зал). Виды ресторанов и фабрик-кухонь; город 1 мая 1934 года в хронике Александра Гринберга (тут и энтузиасты, и потрепанные граждане, высыпавшие в город не ликовать, а скорее грызть семечки и тосковать в какой-то вокзальной сутолоке); шахматный турнир, велосипедист, доставляющий цветы; солнечный кадр «Девушка и автомобиль» Прехнера — все то, что музей предлагает рассмотреть сквозь «шлейф, с одной стороны, «милой старины», а с другой — безумия повседневности, обернувшейся страхом перед лицом «злого гения». Безумие вычитывается из рядов стульев и тарелок, из паровозов и спортсменок, но вычитывается при соответствующей настройке оптики. Текст романа, вероятно, отвечает за настройку окуляра.
 |
|
Марк Марков-Гринберг. Установка звезды на Спасской башне |
Если облик Воланда глазу недоступен, то облик Сталина впечатан в советский город 1930-х. Но вычитывая приметы вездесущего зла, можно ли зло персонифицировать? Фотохроника должна была бы сказать, что присказки «моя хата с краю», «я не я, лошадь не моя» стоит забыть. Фотографировать из-под руки Минина — не только лишь удачный ракурс найти, в котором сегодня реализуется метафора всеприсутствующего контроля первого человека в стране. Этот двусмысленный снимок можно рассмотреть и как метафору торжества эгалитаризма, со всеми вытекающими последствиями.
Самое же желанное — между злом конкретным, историческим и бытийным должна быть прописана дистанция. Мне, признаться, даже безразлично, что по этому поводу хотел сказать Булгаков, но давайте не будем репрезентировать образ Сталина как фигуру столь же могущественную и свободную, что и Воланд. В фотографиях театральных экспериментов (еще один раздел выставки посвящен театру), в снимках Москвы есть-есть некое неубываемое чувство свободы, легкость жизни. В заливающем пространство солнечном свете, в ночных огнях лампочек, в динамике линий и плоскостей — а все это можно считать как приемы создания убедительной агитационной картинки, доказывающей, что счастье имеется в наличии. Частью такой пропагандисткой реальности были и портрет, и дух товарища Сталина. Земные диктаторы живут в том же самом диктаторском государстве, пусть хоть захлебнутся дорогим шампанским. Подлинная свобода возможна в иной реальности, но ее-то фотографы и не смогли обнаружить (или контекст так силен, что фотографам в этом отказано?).
Подобного рода подход к произведениям визуальных искусств, когда созданные по иному поводу фотографии и рисунки связываются с литературным текстом, не нов. И пусть. Даже неважно, обогащает ли визуальный ряд текст и создается ли мистериальное целое. Когда читаешь хорошую книгу, жалко все сводить к ответам на вопросы «что же хотел сказать автор?», «что сказал?», «что по этому поводу думают остальные?» или даже «нравится ли мне книга?» В самом чтении таится нечто чудесное, вот пусть даже возможность и свобода расставить ударения и оценки по-своему, понимая, что целое показываешь во фрагментах. На этой выставке фрагментарно представлен не только роман, но и фотография 1930-х годов (речь не только о подборе снимков, но и об интерпретации, конечно). Но как иначе показать и рассказать свою личную историю? Екатеринбургский зритель редко сталкивается с кураторской интерпретацией объекта, да еще со столь ясной, как на выставке «Мастер и Маргарита». Одно это необычайно интересно.
