Евгений Фатеев занимается организацией «Стенограффии» уже десять лет 
Евгений Фатеев занимается организацией «Стенограффии» уже десять лет 

Скандал вокруг работы Покраса Лампаса на Уралмаше, где коммунальщики начали закатывать в асфальт его «Супрематический крест», прославил Екатеринбург на всю страну. Одни ругали уральских чиновников, другие искали потайные смыслы и даже предполагали, что это просто удачный перформанс. Не обошлось и без православных активистов: представитель Музея святости, исповедничества и подвижничества Оксана Иванова потребовала закрасить арт-объект


Граффити в итоге решили восстановить и не закрашивать. Но сегодня организатор фестиваля уличного искусства «Стенограффия» Евгений Фатеев все же заявил, что будет согласовывать работы с епархией.


Мы поговорили с Евгением Фатеевым об этой ситуации, о самом фестивале и о стрит-арте, столицей которого называют Екатеринбург.


О скандале с работой Покраса Лампаса


— Хочется начать с самой громкой темы прошедшей пятницы — истории с Покрасом Лампасом. Расскажите, как прошло ваше утро 19 июля. Что вы сделали, когда проснулись, какая была первая реакция? 


— Больше нецензурная. Но думать было некогда, нужно было ехать туда и все это тормозить. Чтобы избежать повторения таких случаев, мы хотим ускорить работу над созданием каталога объектов уличного искусства. Чтобы он был не только у муниципальных властей, с которыми мы все согласовали, но и у последнего, самого небольшого муниципального предприятия.



— Когда вам удалось связаться с Покрасом?


 В ближайший час, наверное. К тому же тогда он пахал как проклятый в Нижнем Новгороде (там он разрисовал концертный зал «Юпитер». — Прим. ред.). В общем-то, реакция у него была такая же, как в Instagram (Покрас Лампас написал, что «проснулся и [обалдел]»). 


— Вы после этого общались с мэрией?


 Да, у нас была планерка. Я, наверное, вас разочарую, ведь всем хочется этих «вихрей враждебных». Но у нас не одна сотня работ по всему городу и, так или иначе, работы портят. Где-то капремонт, где-то не заметили. Была история с Георгием-победоносцем, когда человек, которому пришла разнарядка о том, чтобы закатать работу, сам позвонил нам и сказал: «Я не хочу этого делать». И перед чемпионатом мира мы недосчитались достаточного количества объектов, к сожалению. Я верю, что это решаемая проблема, поэтому мы и делаем каталог. В нем будут и легальные, и нелегальные объекты.


Георгия-победоносца на Шейнкмана, 107 в 2017 году тоже хотели закрасить
Георгия-победоносца на Шейнкмана, 107 в 2017 году тоже хотели закрасить


— Но о том, что работа согласована, было известно и без каталога. Как он поможет? 


— Знаете, когда у нас состоялась встреча с коммунальщиками, там прозвучала фраза: «Мы с вами в разных реальностях». Я решил — надо всех сближать. Вы ведь либерал, демократ, должны понимать — есть огромная карта руководства города. Да, с мэрией решили, но хозяйство очень большое, потому случаются такие эксцессы. То, что произошло, — это кейс. Он должен научить, что нужно бережнее относиться к объектам уличного искусства, которые сейчас стали частью айдентики города. И я не знаю в стране других городов, где так любят стрит-арт. 


— Насколько сложно было уговорить Покраса приехать к нам?


— Вообще не сложно. Даже не потому, что мы какие-то крутые, просто у Покраса особое отношение к нашему городу. Он в 2013 году сделал в Екатеринбурге работу, и мне кажется, что именно у нас он что-то нашел. 


Эту работу у «Салюта» Покрас Лампас сделал в 2013 году. Ковёр из надписей — это не просто каракули или теги, а имена талантливых уличных художников. Под ультрафиолетом на стене проступает надпись All your walls are belong 2 us — «Все ваши стены принадлежат нам»
Эту работу у «Салюта» Покрас Лампас сделал в 2013 году. Ковёр из надписей — это не просто каракули или теги, а имена талантливых уличных художников. Под ультрафиолетом на стене проступает надпись All your walls are belong 2 us — «Все ваши стены принадлежат нам»


— У вас есть объяснение, что именно он нашел? 


— Видимо, радиация. Если серьезно, у нас есть какая-то энергетика. И когда он еще шесть лет назад здесь рисовал, ощутил это особенное отношение самих горожан. 


— Как проходит организация такой огромной работы с технической точки зрения? Сколько, например, нужно краски? Кем она покупается?


— Мне очень сложно сейчас подсчитать, сколько ушло. Мы сначала купили, потом докупали. Приобретается она, конечно, фестивалем. И давайте еще один важный момент развеем: Покрас не получил за эту работу ни копейки.


— Но это не значит, что вы на нее не потратились.


— Да, очень потратились. И Покраса ведь надо привезти, поселить. Он не берет гонорар, а владельцу коптера, например, нужно платить за съемку. Затраты на всю работу измеряются в сотнях тысяч.


В черной футболке и маске — Покрас Лампас. Во время создания «Супрематического креста» на Уралмаше
В черной футболке и маске — Покрас Лампас. Во время создания «Супрематического креста» на Уралмаше


О дружбе с епархией


— Сейчас появилась новая проблема: Оксана Иванова, директор Музея святости, потребовала «закрасить этот крест». И там уже точно не низовая рассогласованность, как вы говорили ранее.


— Во-первых, это не позиция епархии. У них очень взвешенное и уважительное отношение к уличному искусству. Вы знаете, что «Стенограффия» работает в легальном поле. Поэтому, во избежание и таких вопросов, мы хотим включить в согласовательную комиссию и представителей православной общины. Нам важно их мнение. Но сейчас — мы благодарны епархии за понимание. Спасибо им.


— Когда вы с Покрасом обсуждали этот крест, вы понимали, что могут начаться возмущения со стороны верующих?


— Если бы не этот хайп, работу бы никто и не заметил. Две недели ее делали на глазах у всего города, она была не раз опубликована. А написали всего четыре медиа. И если бы не эта ситуация — ничего бы и не было. Еще одно важное обстоятельство: если вы зайдете в Google и посмотрите, как выглядела площадь Первой Пятилетки до работы Покраса, то увидите, что там тоже крест выложен из плитки. Просто сейчас есть хайп, который начинает раскручиваться по своим законам. 


Так площадь Первой Пятилетки выглядела до того, как ее разрисовал Покрас Лампас
Так площадь Первой Пятилетки выглядела до того, как ее разрисовал Покрас Лампас


— Получается, может, и хорошо, что случилась эта история? Вся страна начала говорить об этом.


— Начала, но не о том. Может быть, пора поговорить о великой архитектурной уралмашевской утопии? Каким образом нам наполнить Уралмаш жизненной энергетикой? Может быть, обсудим, как нам оживить умирающее здание гостиницы «Мадрид», тоже удивительной архитектуры. Вот об этом, главном, хочется разговаривать. 


 О том, как изменилась «Стенограффия»


— Фестиваль проходит десятый год. В чем он изменился? 


Мы убежали, а вы, медиа, нас не догнали. Вроде бы нивелировали эту дебильную проблему легальности и нелегальности искусства. Оно либо есть, либо нет, а легальное или нелегальное — не важно.


Фестиваль вырос. Во-первых, невероятное достижение, что мы есть. Если думаете, что за десять лет легко не развалиться, — ошибаетесь. Во-вторых, мы выросли стратегически. Многими проектами гордимся. Например, «Вид из окна», который позволяет больным детишкам видеть из окон наши работы, а не какую-то раскуроченную стену. Мы вырастаем эстетически. Я очень горжусь, что на «Стенограффии» появилась первая в истории человечества картинка, которую принтер нанес на стену сам, а придумала ее нейросеть. 


Одна из работ проекта «Вид из окна»
Одна из работ проекта «Вид из окна»


— Что значит «медиа не догнали»? Плохо освещаем?


Вы часто загоняете уличное искусство в гетто-протестность. Я не говорю, что оно не должно быть протестным. Но прежде всего оно должно быть искусством. Сводить стрит-арт только к протестности — неправильно. Мы и задумывались как фестиваль вне политики. Приветствуем творческий радикализм, только в области формы.


— Сейчас на фестиваль приезжают участники с разных городов и из разных стран. Они все с легкостью соглашаются участвовать?


— Да, и мы никому не платим. Конечно, сейчас нам легче. «Стенограффию» много публикуют на Западе, в Google Art Project. И у нас даже нет соревновательного момента, потому что мы считаем, что само попадание к нам — заслуга. Так что никого уговаривать не приходится — наоборот, возмущаются, если кого-то не взяли.


Работа, которую нарисовал принтер
Работа, которую нарисовал принтер


— Назовите три самые крутые работы «Стенограффии» за последние годы.


— Это, конечно, великий «Москвич». Главная наша работа по публикуемости, по влиятельности. Самая историческая — принтер, о котором я говорил. Он даже нас, если честно, удивил в какой-то момент. Представьте себе, жужжит, рисует картинку, которую придумал не человек, сверху летает дрон, который снимает процесс, где-то на стульчике сзади сидит человек с ноутбуком, что-то смотрит. Очень странное ощущение. Ну и баночки сгущенки. Это наша первая любовь, которую мы сейчас реставрируем.


Главная по публикуемости работа «Стенограффии» — «Москвич»
Главная по публикуемости работа «Стенограффии» — «Москвич»


Эту работу сейчас реставрируют
Эту работу сейчас реставрируют


— Бывали ли у участников фестиваля проблемы с обывателями? Когда кто-нибудь проходит мимо и начинает возмущаться: «Чего ты тут портишь стену?»


— Наверное, у всех такое бывало. Но особенность города в том, что такие примеры — исключения. А вот случаев, когда вынесли поесть, кричали счет футбольного матча из окна, тьма. Бывают случаи, когда пьяненькие подходят, говорят: «А напиши, что я Ленку люблю».


О том, почему стрит-арт должен быть легальным


— Художники согласовывают с вами работы, которые собираются рисовать?


— Конечно. Но вы хотите это представить так, будто они присылают работы, а мы сидим и так хотим их искромсать. Все происходит по-другому. Мы получаем проект от художника, а потом начинаем за него бороться. 


— «Стенограффия» — согласованный фестиваль. А есть фестиваль «Карт-бланш». Со стороны есть ощущение, что вы антагонисты. Это так? 


— Нет. И чтобы сразу пресечь: мы никогда публично не оцениваем чужие работы, если авторы сами об этом не просят. Тем более что среди организаторов «Карт-бланша» есть выходцы из «Стенограффии». Мы шутливо поругались на заборе, но это было скорее мило. Просто мы находимся в разных мирах, у нас разные задачи.


Надпись на заборе меняли шесть раз
Надпись на заборе меняли шесть раз


— Я не пытаюсь спровоцировать. Просто я обыватель, вижу со стороны — есть два фестиваля, один разрешенный, другой партизанский. Мне интересно, как они друг к другу относятся. 


— Что-то может нам нравиться, что-то нет. Повторюсь, искусство можно делать и легально, и нелегально. Никак это на качестве работы не отразится. Наверное, нелегально невозможно будет разукрасить «Большой Урал». Надо оценивать по результату — что там делается. Но относиться к какому-то объекту, исходя из презумпции «легально — нелегально», — это ошибка. И наделять что-то нелегальное какими-то избыточными смыслами только потому, что оно нелегально, или говорить, что кто-то продался, потому что они легальны, — это глупость, детский сад и инфантильная дурь. С ней и спорить не хочется.


— Если рассматривать это с другой стороны — может ли легальность помешать художнику? Не вносит ли она цензуру или самоцензуру?


— Точно нет. Художник решает художнические задачи, которые мы с вами не всегда понимаем. Но истинный творческий радикализм лежит в отношениях с формой. И здесь «Стенограффия» дает полную свободу. Будь радикальным, но художником. Если ты хочешь политически высказываться на неполитичной «Стенограффии», то да — мы сразу против. Мы не политический фестиваль. Если вы это называете цензурой, ладно. Вон, иди на «Карт-бланш» и пиши что хочешь.


Евгений считает, что на «Стенограффии» цензуры нет
Евгений считает, что на «Стенограффии» цензуры нет


— Художнические задачи не могут пересекаться с политическими взглядами человека? 


— Могут, конечно. Но, если честно, я пока художнически ценной протестной работы в своей карьере почти не встречал. «Стенограффия» за десять лет заслужила право просить художника быть художником. Даже если будет что-то неоднозначное, но художнически крутое — мы присмотримся, обязательно. Иногда, если ты какую-то такую провокацию нарисуешь, будешь понимать: медиа же и так клюнут, хайп словлю, зачем стараться? Но когда начинается работа с формой — это другая история.


О свободе в соцсетях и на улице


— Уличное искусство — очень старая история, ей не один десяток лет. Сейчас есть ощущение, что оно переживает вторую молодость. Как думаете, почему так?


— Наверное, потому, что это как когда-то был рок-н-ролл. Не обязательно что-то уметь, чтобы что-то нарисовать на улице и быть замеченным. И потом — что сейчас делать молодым? Даже Путин об этом говорил. Очень много людей в производственной деятельности не нужно. В городах формируются локальные рынки. Уличное искусство для молодых людей становится возможностью для некой капитализации — собрать лайков, комментариев.


— У вас нет ощущения, что интерес молодежи к улице связан с тем, что им негде сейчас свободно высказаться? Потому что в телевизоре этого сделать не дадут, в интернете тоже становится страшно.


— Почему? Интернет — это такая улица. На ней уже все можно делать. Абсолютно все.


— Это на фоне принятых законов о суверенном интернете, оскорблении власти, на фоне уголовных дел за репосты и картинки в соцсетях?


У меня сорок тысяч человек в Facebook. И я десять лет наблюдаю трансформацию читателей. Давайте по-честному — в интернете можно все. Есть попытки цензурирования социальных сетей, но они какие-то выборочные и странные. Сейчас молодой человек присутствует, на мой взгляд, в пространстве абсолютной и тотальной свободы. Кто тебе в Telegram запретит что-то говорить? И с нынешним уровнем образования это не доведет до добра.


«Мы вне политики»: директор «Стенограффии» — о мире с епархией, цензуре и уничтоженных граффити


— Давайте закрепим. В России нет проблем со свободой слова?


— На мой взгляд — нет.


О заработке на уличном искусстве


— Видно, что «Стенограффия» — очень затратный проект. Как он зарабатывает? Вы можете сделать рекламу?


— Мы для себя очень жестко разграничили. «Стенограффия» — это чистое, в ней нет рекламы. А есть вещи, где мы зарабатываем. Да, можем разработать дизайн, сделать коммерческую роспись. Хотя на мой взгляд, то, что мы делаем за деньги, делаем на очень высоком уровне.


— Откуда тогда берется финансирование?


Во-первых, от наших партнеров. Во-вторых, наша команда StreetArt сама зарабатывает. Ну и еще нам дает деньги администрация города.


— Во сколько примерно обходится вам один фестиваль?


— Всю сумму я не скажу, но, например, мэрия в 2018 году нам давала 500 тысяч. В этом, потому что у нас юбилей, дала 3 миллиона. Скажу честно, это небольшая часть бюджета. Даже не половина. В прошлом году денег мэрии даже на материалы не хватило. 


— У вас был проект в Грозном. Расскажите, чем отличается работа в Чечне от работы в других городах. Были ли инциденты?


Это невероятно безопасный город, как выяснилось. Мы тоже ехали с определенным набором стереотипов. Нас поразило количество молодых — во власти, в бизнесе тоже. И там очень красиво. 


Одна из работ в Грозном
Одна из работ в Грозном


— Вы регулярно общаетесь с молодыми художниками. Какие они? Что их интересует, что беспокоит? О чем они говорят?


— Главное, что обсуждается, — как остаться в профессии. Эта проблема и на Западе не решена. Есть единицы, у кого контракты. И далеко не все продают полотна, зарабатывают на этом. Я процитирую Пикассо: когда искусствоведы собираются друг с другом, они говорят о смыслах. Когда художники собираются, все разговоры заканчиваются одним — где найти более дешевый растворитель. 


О том, где заканчивается стрит-арт


— Немного об искусстве. Если я нарисую на стене свое имя — это будет искусством?


— Если вы еще пририсуете к нему слезу — я подумаю: «Наверное, он хочет дать знак ангелам». А вообще, важно не то, что вы написали, важно — как. Вы можете просто написать свое имя, а я задам вам миллион вопросов, почему вы именно так его написали.


— Хорошо. Я покупаю баллончик, иду к ближайшему заброшенному зданию возле своего дома и пишу, например, что какой-то чиновник — вор. Это будет искусством?


Нет, не будет. Это не значит, что вы вандал. Наверное, просто какой-то рассерженный гражданин, который очень не любит чиновника. И фраза «Здесь был Лёха» тоже не будет искусством. А вот «Здесь был Бэнкси» уже, наверное, будет.


— Где тогда грань?


— Если честно, я до конца не знаю. Видите, как много мы обсуждали дурацкие вопросы и как поздно пришли к самому главному. Мне кажется, про него нужно отдельно долго говорить, обмениваться аргументами. Это очень важный вопрос — что есть искусство. Я и сам ищу ответ.


— В завершение — как вы думаете, куда движется стрит-арт и есть ли у него перспективы развития?


— Очень надеюсь на то, что есть. Я надеюсь, что мы нащупаем что-то на стыке двух сред — офлайна и онлайна. Он и здесь и там может неплохо существовать. И побольше бы таких формалистских фестивалей, как наш. Форма — это пропуск во время. И весь нерв уличного искусства-то в чем? Вы спрашивали, о чем говорят художники. Настоящие художники имеют счеты с временем. Они очень хотят остаться. А поиск совпадения формы и содержания — это победа над временем. Это, если угодно, преодоление смерти. И поверьте, именно это волнует настоящего художника.