Нейрохирург Владимир Колотвинов трижды становился обладателем премии «Медицинский Олимп»
Нейрохирург Владимир Колотвинов трижды становился обладателем премии «Медицинский Олимп»

— Для меня время останавливается, когда я начинаю оперировать. Операционная становится вселенной, а операционная бригада — ее центром, константой. В этой вселенной все настроено на то, чтобы спасти жизнь человека, который лежит на операционном столе. Время вокруг бежит, материки сдвигаются, пояса расходятся, а ты сидишь и делаешь свою работу.


Владимир Колотвинов, главный внештатный нейрохирург Екатеринбурга, разговаривает с нами в кабинете 40-й больницы, где следит за подготовкой к операции по удалению опухоли мозга пациента. В это время ассистенты выполняют трепанацию черепа. Закончится это интервью уже в операционной. За час Владимир Колотвинов расскажет о неизлечимых случаях в нейрохирургии, подростках, переживших инсульт, эмоциональном выгорании врачей и самых тяжелых пациентах, которые в разное время попадали к нему на стол. 


В операционной установлены камеры, изображение с которых выводится на мониторы в кабинете хирурга в режиме онлайн
В операционной установлены камеры, изображение с которых выводится на мониторы в кабинете хирурга в режиме онлайн


— Сейчас мы будем проводить операцию по удалению опухоли среднего размера (3 см). Всего операция длится пять часов, потому что есть проблема — сложная локализация. Подготовка уже началась, ее проводят мои ассистенты. Сначала делаем трепанацию черепа. Звучит это, конечно, ярко, на самом деле мы просто удаляем участок кости, чтобы попасть в полость черепа. Потом этот кусочек поставим обратно и зашьем. Это важный элемент операции, но не главный. Основная работа начнется позже, когда в операционную придет хирург, будет деликатно отделять опухоль от мозга и начнет ее удаление. Это называется микрохирургия.


После того как ассистенты обеспечат доступ к «рабочей области», приходит хирург. В этот момент начинается главное — удаление опухоли
После того как ассистенты обеспечат доступ к «рабочей области», приходит хирург. В этот момент начинается главное — удаление опухоли


— В год в отделении проводят около тысячи операций. Они все разные?


— Все люди разные, поэтому и опухоли у них тоже разные. Опухоль может прирастать к тканям, а может вдавливать, она может быть плотной или жидкой. Может прилегать к разным черепным нервам, отвечающим за разные функции организма. Бывает, что артерии прирастают к опухоли, и их приходится отделять. Нюансов много. Поэтому в каждой нашей операции есть момент творчества.


— У хирургов есть лист ожидания. Сколько времени составляет ваш?


— Нисколько. К нам поступает пациент, и уже на следующий день мы проводим операцию. Если человека привозят на неотложке, операцию делаем сразу. Всех пациентов, у которых происходит сосудистая катастрофа, доставляют к нам, в 40-ю. Это внутричерепные кровоизлияния, обычно не связанные с травмой. Причиной может стать гипертоническая болезнь, атеросклероз, аневризмы сосудов головного мозга. То есть аномалии, которые у человека с рождения. В какой-то момент они взрываются и вызывают кровоизлияние в мозг. В тот же день мы либо удаляем кровоизлияние, либо выключаем сосудистую аномалию из кровотока, чтобы не было рецидива.


Пациент подключен к датчикам, с помощью которых врачи видят, как его организм реагирует на действия хирурга 
Пациент подключен к датчикам, с помощью которых врачи видят, как его организм реагирует на действия хирурга 


— Сколько часов продолжалась ваша самая долгая операция?


— Самая длительная операция, в которой я участвовал, длилась 25 часов. Мы работали двумя бригадами, оперировали сложную опухоль. Но это редкость. В других случаях операция может длиться пять часов, а есть коротенькие вмешательства. За день один врач может провести пять таких. Иногда мы делим операцию на несколько этапов. Каждый из них делают разные хирурги.


— Сколько операций в год делаете вы?


— Около сотни.


— Есть ли до сих пор неизлечимые случаи в нейрохирургии?


— Бывают, к сожалению. Чаще всего это связано с локализацией опухоли: бывает, что она расположена таким образом, что хирургическое вмешательство может привести к серьезным осложнениям. В таких случаях делать операцию смысла нет. Другой пример — если вдоль плотной опухоли проходят крупные артерии, и мы не можем ее удалить, не нарушив целостность системы мозга. Задача хирурга сделать так, чтобы люди выздоравливали, а не становились инвалидами. Поэтому в этих случаях пациент признается неоперабельным. Но это не значит, что человек не имеет шанса на выздоровление. За его жизнь будут бороться онкологи. Есть разные варианты лучевой терапии, радиохирургии, химиотерапии.


Удаление опухоли проводится бережно. Сначала ее измельчают, а потом как бы высасывают из пораженного участка 
Удаление опухоли проводится бережно. Сначала ее измельчают, а потом как бы высасывают из пораженного участка 


— Часто ли хирургам приходится идти на риск и делать операции, в успешности которых нельзя быть уверенным на 100%, чтобы спасти пациента?


— Все риски мы обсуждаем с пациентами. В конечном счете именно человек должен принять решение — оперироваться или нет. Но бывает, что не все врачи готовы взяться за такие операции. Такая проблема есть. Это связано с повышенным интересом к нашей профессии со стороны следственных органов. Часто они не понимают, что хирургия и — в особенности — нейрохирургия — творческие профессии, что человек — это не робот, он в миллион раз сложнее. Просто взять и подвинтить винтики, которые отошли или проржавели, не получится. Иногда лучшим решением бывает не трогать человека, если речь идет о неврологических нарушениях в будущем.


— В 2015 году был громкий случай, когда из Полевского к вам доставили женщину, беременную двойней. У нее был инсульт, произошло кровоизлияние. Как вы решали: идти на риск и спасти детей или подстраховаться, сделав кесарево сечение?


— Я как сейчас помню: женщине было 38 лет, она забеременела после ЭКО. Мы понимали, что для нее эта беременность — желанная и долгожданная, что, скорее всего, это ее последний шанс иметь детей. По акушерско-гинекологическим приказам кровоизлияние в мозг (а у нее была аневризма) является показанием к прерыванию беременности. То есть самое очевидное, что можно было сделать, — прервать беременность и лечить маму. Но она была на 20-й неделе беременности. 


Мы сделали УЗИ, увидели, что и ручки, и ножки шевелятся, сердца бьются, дети развиваются нормально. Ну как это прервать? Мы оказались перед дилеммой. Поступим согласно акушерско-гинекологическому приказу — рискуем получить два маленьких трупа и один большой, потому что в одном человеке находятся три жизни. Отойдем от канонов — можно попытаться спасти всех. Хотя риск, что результат будет тот же, оставался. Как поведут себя сосуды головного мозга матери, никто не знал. Они могли отреагировать на кровоизлияние спазмом, а спазм артерии мог привести к вторичному ишемическому инсульту.


Во время операции хирург использует сверхмощный микроскоп, изображение с которого выводится на большой монитор, который видит вся бригада
Во время операции хирург использует сверхмощный микроскоп, изображение с которого выводится на большой монитор, который видит вся бригада


— Решение принимали лично вы?


— План действий обсуждали коллегиально. Решили, что нужно попытаться. Мнение самой пациентки тоже учитывали, хотя в тот момент она не совсем понимала, что происходит вокруг. Мы также много общались с ее семьей. Отец детей был в шоке. Что понятно: это же трагедия, которая затрагивает не одного человека, а целую семью. В результате мы пошли на риск, и все у нас получилось. Прооперировали, выключили кровоток аневризмы. Ситуация оказалась тяжелой, поэтому всего пациентке провели несколько операций. Потом мы еще долго мониторили состояние матери и ее детишек.


— Дети родились здоровыми?


— Сама беременность протекала тяжело. В роддоме нашей же больницы женщине сделали кесарево сечение. Детишки появились на свет совсем крошечные, но все же весили больше килограмма. Это были девочки, и они выжили. Сейчас, насколько я знаю, у них все нормально.


Так выглядит человеческий мозг
Так выглядит человеческий мозг


— Весной 2017 года был еще один сложный случай — к вам привезли Полину Негодину, девочку с опухолью сосудистого сплетения головного мозга. Операция оказалась настолько тяжелая, что после ее завершения о ней написали все СМИ города. В чем была главная трудность?


— Девочке в тот момент было всего два месяца. У нее была сложная, богатососудистая опухоль, расположенная глубоко в мозге. Эта опухоль вызывала окклюзионную гидроцефалию. Это когда голова начинает увеличиваться в размерах из-за того, что в ней скапливается жидкость, которая грозит раздавить мозг вместе с костями. Нашей главной задачей было не допустить кровопотери. В таком возрасте она может оказаться смертельной. Во время хирургии была небольшая кровопотеря, в пределах разумного, поэтому операция прошла успешно. Во многом нам помогло то, что эта была штатная ситуация, и мы могли спланировать операцию заранее.


Владимир Колотвинов со своей маленькой пациенткой Полиной Негодиной 
Владимир Колотвинов со своей маленькой пациенткой Полиной Негодиной 


— Недавно к вам привезли из области 14-летнего мальчика после инсульта. Часто ли поступают дети с таким диагнозом?


— Таких случаев немного, и чаще всего они связаны с врожденными аномалиями. Иногда люди рождаются с предрасположенностью к кровоизлиянию. За год к нам поступает не больше десяти детей с таким диагнозом.


— Какой срок можно считать критическим для попадания на операционный стол в подобных случаях?


— Если ситуация неотложная, то хорошо бы попасть в тот же момент. Но сделать это физически невозможно. Человек может находиться на даче или на улице, понадобится время для эвакуации. Но если требуется хирургия, то лучше бы, чтобы он попал к нам в течение первых четырех часов.


В случае неотложной ситуации важно попасть на стол нейрохирурга в первые четыре часа
В случае неотложной ситуации важно попасть на стол нейрохирурга в первые четыре часа


— Большинство людей считают болезнь, ту же опухоль, случайностью, которая почему-то произошла именно с ними. Как врач, который каждый день имеет с ней дело и знает, насколько хрупок наш организм, воспринимает болезнь? 


— Для нас хирургия — это работа, поэтому и относимся мы к ней как к работе. Мы просто выполняем свое дело, потому что если мы будем все воспринимать эмоционально, просто не сможем трудиться. При этом я не хочу сказать, что у хирургов нет эмоций. Конечно, есть. Но наше восприятие болезни действительно отличается от того, как ее видит человек не из медицинской среды.


— Как врачи справляются с эмоциональным выгоранием?


— За рубежом уделяют больше внимания профессиональному выгоранию в среде врачей, чем у нас. Но я могу сказать про себя, что я не страдаю от этого. В какой-то момент у меня выработался блок: я просто не воспринимаю происходящее сквозь призму эмоций. Наверно, мне повезло. Но это касается не только меня, всего коллектива. Если кто-то чувствует, что выгорел, он уходит. Потому что когда работа не приносит удовольствия и удовлетворения, то какой смысл продолжать заниматься этим делом?


— Какая благодарность от пациента тронула вас больше других? 


— 13 лет назад я оперировал маленькую девочку. Она только пошла в первый класс. Операция прошла хорошо, и потом, к счастью, все у нее было в порядке. Девочка нарисовала мне бабочек. Я до сих пор храню их в своем кабинете. 


Главный нейрохирург Екатеринбурга — о детских инсультах и операциях, за которыми следит вся страна


Почитайте другие интервью с врачами Екатеринбурга, которые проводят сложнейшие операции и спасают жизни сотен людей. В прошлый раз мы поговорили с заведующим детской кардиохирургией Свердловской областной клинической больницы № 1 Константином Казанцевым о том, каково это — делать операцию на сердце новорожденного.


А здесь — репортаж из роддома 40-й больницы, палаты в которой похожи на квартиры.