9 марта вторник
СЕЙЧАС -9°С

«Есть что сказать одному проценту населения Земли»: Shortparis — о клише в концертах, соцсетях и подтексте своих клипов

Большой и непростой разговор с самой необычной группой страны

Поделиться

Слева направо Александр Гальянов, Данила Холодков, Николай Комягин, Александр Ионин, Павел Лесников

Слева направо Александр Гальянов, Данила Холодков, Николай Комягин, Александр Ионин, Павел Лесников

Поделиться

Большинство читателей E1.RU могут знать питерскую группу Shortparis как минимум по песне и клипу «Страшно». Даже если вы не сидите на YouTube, вы могли слышать ее в программе у Урганта.

Состав группы: Николай Комягин (вокал), Данила Холодков (ударные, перкуссия), Павел Лесников (ударные), Александр Гальянов (гитара, синтезатор), Александр Ионин (гитара, бас).

Это — большой и нелегко давшийся разговор с группой (практически со всей, не было только Александра Ионина — Прим.ред) о концертах, неправильной реакции на их клипы, плюсах и минусах 2020 года, а также самое главное из 20-минутного спора парней о том, зло соцсети или нет.

Если вы мало знакомы с Shortparis, пока читаете включите плей-лист, составленный моей мамой Лидой Эртмановной, которой скоро 58 и которая внезапно подсела на Shortparis, пересмотрела все их клипы и переслушала оба альбома на русском языке, читая тексты каждого из треков. Своего рода доказательство того, что аудитория Shortparis не вопросом возраста определяется. Личный совет — в наушниках и без посторонних шумов песни звучат куда эффектнее.

Про концерт и взаимодействие с аудиторией

За пятилетнюю историю «Ельцин Центра» там прошел не один концерт, но ни один из них не был таким, какой устроили Shortparis в атриуме 13 февраля (фоторепортаж с концерта смотрите по ссылке), став хедлайнерами фестиваля New Open, где собрали молодых музыкантов со всей страны и поделили между ними 4 млн рублей (кому и на что достались деньги, мы рассказывали в этом материале).

Появились Shortparis на разных уровнях балконов, потом спустились на сцену и отыграли час какого-то безумия. Еще пару лет назад их называли лучшей концертной группой страны, и, кажется, так и есть до сих пор.

Завершилось их выступление тоже не на сцене. Вокалист, басист и один из барабанщиков в итоге снова вернулись на балконы, откуда уже двое из них — Комягин и Холодков — эффектно укатили в стеклянном лифте на верхний этаж, больше так и не появившись.

Поделиться

Еще минут 15 люди ждали, что вот это общепринятое «на бис» всё же будет, пока ведущий не объявил, что нет.

И я, очевидно, не могла придумать ничего умнее, чем практически в самом начале интервью с Shortparis спросить, а не кажется ли им, что вот такие внезапные появления и уходы без ораторской коммуникации из серии «Привет, Екатеринбург» и «Всем спасибо, мы всё» могут обидеть аудиторию?

— Это дикий вопрос, на самом деле, — ответил Николай Комягин. — Выходить и здороваться со зрителем — для нас это очевидно ужасно. А не обидело ли их, что они не могли заказать песню? Может быть, они хотели совершенно другие песни услышать или в другом порядке.

Поделиться

— Ты у человека вызываешь чувства. Это же прекрасно, даже если это обида, — добавляет Данила Холодков. — До того как я начал играть с ребятами, а мы тут выяснили, что это чуть меньше десяти лет, лет пять я играл в других группах, и ни одна из них никогда не здоровалась и не прощалась со сцены. И никогда это даже не обсуждалось внутри коллектива.

— Мы мыслим художественное произведение как нечто не зависящее до конца даже от нас, потому что мы часто поддаемся эмоциональной волне, так и, разумеется, не зависящее от зрителей. А выход к зрителю и приветствие — это будто происходит для них. А это должно происходить не для них и не для нас, как нечто самотождественное, что случается само по себе и для себя — добавил фронтмен Shortparis.

Сама фишка с переходами со сцены на балкон — идея самих музыкантов, которая пришла им в голову, когда они даже в Екатеринбург еще не прилетели.

— Мы уже были в «Ельцин Центре» и смутно помнили о балконах. Такая идея возникла дня за три-четыре до нашего приезда. А лифт — это была импровизация на месте, — рассказывает Комягин. — Мы очень часто, наверное, к головной боли организаторов, звукорежиссеров и светорежиссеров, но к радости нашей и, надеюсь, к радости аудитории действуем импульсивно, повинуясь какой-то внутренней драматургии, внутреннему ощущению пространства.

Поделиться

Но эффектного финального ухода под купол «Ельцин Центра» задумано не было. Всей группе, по сути, пришлось подстраиваться.

О том, как это было, рассказал Николай Комягин:

— Я понял, что визуально будет эффектно, если мы уйдем наверх. Я просто шепнул Дане: «Погнали на лифте вверх в конце», он меня быстро понял.

Поделиться

А Паша подумал, что мы поедем вниз, к нему, ждал, что мы спустимся прямо в толпу, пойдем к нему и закончим уже вместе на сцене. Паша, будучи в образе и музыке, бросал на нас взгляд и видел, что мы к чертям куда-то поехали наверх, он тут же синхронизировался с нами, зная нас, он понимал, что мы там и исчезнем, скорее всего.

Песня уже заканчивалась, но он, представляете, уже просчитал, что мы будем двигаться дольше, чем нужно, музыка заглохнет и мы будем в тишине ехать, что нелепо. И он стал импровизировать, дальше играть. Остальные это тоже почувствовали. Это вечный процесс сорежиссуры. Мы предугадываем телодвижения, какие-то жесты друг друга и поддерживаем.

— Не представляю, насколько такие концерты физически тяжелы. Вы как-то готовитесь к таким нагрузкам? Тренажерный зал, например?

Д. Х.: У нас турник висит на точке, и груша боксерская. Репетируем, потом подходим к снарядам, потом снова репетируем.

Каждый из нас физическую форму поддерживает в своей жизни, но это не специально ради концертов, просто чтобы держать себя в форме.

Поделиться

Н. К.: У меня одна из целей — чтобы башка работала лучше. Чтобы лучше писать, придумывать и режиссировать, нужно чтобы твое тело тебя не отвлекало и было в тонусе.

Д. Х.: Потому что после 30 начинается вот это нытье.

П. Л.: Насчет физической формы, тут готовься не готовься, у нас были съемки буквально за день [до концерта], я что-то барабанил, а там было из серии «неважно, как ты будешь барабанить, главное — сильнее и чтобы рука махала», так что весь концерт у меня жутко болела правая рука.

Хотя я был в форме и тонусе для игры, но из-за того, что на съемках была другая задача, весь тонус растерялся.

Н. К.: Ты какой вывод делаешь?

П. Л.: Вывод в том, что готовься не готовься, всегда есть творческая задача, которая всё перечеркнет. Я вспоминал еще клип «Так закалялась сталь», после которого у меня три недели рука болела.

Н. К.: За два-три дня до концерта мы работали больше суток подряд. Мы снимали видео начиная с семи утра, и я лег спать в 11:30 дня, поспал два часа, и мы полетели в Екатеринбург. Это п...ц как сложно, но так или иначе мы отыграли концерт относительно нормально и не сдохли все — это следствие того, что мы держим себя в тонусе.

И я почувствовал, что не зря я хожу в бассейн, играю в теннис, в тренажерку даже хожу… Это мне помогает в таких ситуациях выдерживать. Но это не самоцель, красивое тело не является целью. Его и нет.

Поделиться

Д. Х.: Я тоже подчеркну эту мысль для себя и для вас, что красивое тело не является целью всех наших физических занятий с самими собой.

— У всех и разные понятия о красоте.

Д. Х.: Красота — это когда ты сутки отснимался, потом прилетел, выдал концерт, а на следующее утро еще интервью даешь. Вот это красота.

Про музыку и итоги ковидного года

— Что для вас важнее: чтобы люди знали вашу музыку или знали, что она ваша?

Д. Х.: Лично для меня это принципиально важно, что в первую очередь должны знать музыку. То есть то, что ты делаешь, а потом уже персонализировать и связывать то, что ты делаешь, с твоим именем или как-то еще.

Н. К.: У нас был недавно очень крутой прецедент, когда мы работали вместе с ребятами из центра социальной адаптации подростков, которые находятся под уголовным преследованием. Когда они пришли к нам на репетицию и мы только разминаться начали, один чувак такой: «Так это ваша песня? Я много раз ее слушал в машине, сегодня даже мыл посуду с утра и напевал ее под нос, а это, оказывается, вы поете». И у него просто глаза светились. Это был трек «Поломало».

— Мой любимый у вас.

Н. К.: Вот у него тоже. Попробуйте мыть посуду под него.

— 18-й и 19-й были для вас очень насыщенными, свалилось много внимания. Это не привело в итоге к какому-то выгоранию?

Д. Х.: Это привело весь мир к ковиду для того, чтобы у нас была пауза и возможность студийной работы, а теперь, когда мы уже вроде как сделали всё, что было запланировано, мир снова приходит в себя, и теперь мы снова поедем давать концерты.

Данила Холодков

Данила Холодков

Поделиться

Н. К.: Как интересно вы вообще пришли в этом вопросе к термину «выгорание»? Внимание, которое было приковано к нам, не соразмерно никак с вниманием, которое было приковано к поп-звездам. Мы сейчас не прибедняемся и не жалуемся, но это такое нормальное внимание к артисту. Не более, не менее. Мы не Little Big с сотнями миллионов просмотров и даже не IC3PEAK — ребята из нашей ниши.

И почему именно выгорание? Я не то чтобы спорю, мне просто интересна логика. Можно говорить о том, как изменилось восприятие нас как самих себя, восприятие нашей музыки, а вы именно пришли к следствию выгорания. Почему? Что-то заметили со стороны, проследили в интервью, видеоработах, песнях?

— Когда ты работаешь так много и так хорошо, чтобы это было чем-то стоящим и как минимум не было хуже того, что было до, это отнимает все силы даже в любимом деле. Куча людей из-за этого к психологу начинает ходить.

Д. Х.: Мы сейчас смеемся, потому что относительно недавно я в первый раз в своей жизни пошел к психологу. Потому что у меня произошло выгорание эмоциональное. А хотите посмеяться, почему оно произошло? Оно произошло в 2020 году из-за отсутствия концертов.

Потому что как раз таки тот режим, который был у нас в 18-м и 19-м годах, резко закончился и я не смог найти, на что переключиться. Мне настолько стало плохо без концертов, что у меня произошло выгорание. То есть это с точностью до наоборот от того, что вы описываете.

Н. К.: Опять же, это всё очень индивидуально, в случае Данилы это так сработало. А мне было очень комфортно в 2020-м в плане творчества. С моей стороны было сгенерировано то количество идей, которым я был доволен, и качество их было принципиально лучше, на мой взгляд.

Просто этот год не давал возможности их реализовать. Они откладывались, переносились. Но мы написали очень много нового материала.

Работать на студии больше и чаще, чем обычно, — для меня это полностью релевантно концертам. Главное — творить. Как бы это пошло ни звучало.

Поделиться

По атмосфере в группе в целом, мне кажется, мы как-то очень быстро собрались. И даже в момент самой истерии у нас было несколько репетиций, когда приезжало двое или трое человек, а остальные не желали рисковать родными или собой, мы всё равно продолжали собираться. А мы сочиняем вместе всегда.

Мы, получается, за апрель сочинили половину нового материала не в полном составе даже. Паузы не было вообще никакой, и это классно. Но это мой ракурс.

— А ваша мотивация, то, ради чего вообще это всё, если сравнивать 2012 год и сейчас, изменилась?

Д. Х.: А вы быстро учитесь. Николай спросил: «Может быть, вы интересуетесь, какие изменения произошли?», и следующий вопрос — «Какие изменения произошли?».

— Тут речь об изменениях не в плане творчества, а в плане отношения.

Н. К.: Целеполагания?

— Да.

Н. К.: Отличный вопрос.

— Мне кажется, что это сарказм, ну да ладно.

Д. Х.: Нет, это мы шутим. Иногда по-доброму очень. Сарказма не было.

Н. К.: Хороший вопрос, правда. А огонек веселый в моих глазах — потому что я шутку придумал. Я хотел пошутить, что, наверное, очень сильно всё изменилось у Саши Ионина, нашего гитариста, который не пришел на интервью сегодня. Его отсутствие здесь, наверное, какой-то ответ на ваш вопрос.

А. Г.: Даже я не понял.

Н. К.: Интересно послушать Сашу (Александра Гальянова, который как раз сидел напротив Николая. — Прим. ред.), который, когда мы начинали, говорил: «Чуваки, я не собираюсь репетировать с вами больше одного, ладно, двух раз в неделю. Это вообще какая-то утопия, у меня много других проектов и целей в жизни, я немножко с вами поиграю и всё». И вот этот молодой человек уже лет 7–8 с нами и репетирует 4–5 раз в неделю и уже не так сильно ворчит, получая информацию о следующей репетиции. Наверное, что-то изменилось.

А. Г.: Нет, не изменилось ровным счетом ничего. Я до сих пор не согласен репетировать так много. И я очень рад, что репетиции периодически отменяются.

Я не думаю, что мотивация может меняться, когда ты занимаешься чем-то вроде музыки. Если так происходит в течение жизни, значит, это что-то странное.

— Человек меняется, меняется его отношения к каким-то вещам. Это же нормально.

А. Г.: Да, но творчество — это вещь довольно константная, некое чувство, которое ты пытаешься достичь через какую-то форму. Как может измениться мотивация? Мотивация одна — ты просто любишь это.

Поделиться

П. Л.: Просто Саша из всех нас самая музыкально-творческая единица, которая перманентно творит. Поэтому для Саши это естественное состояние и естественное положение вещей. Но это для Саши. О себе я не могу такого сказать.

— А что вы можете сказать о себе?

П. Л.: То, что я не творческая личность. По сравнению с Сашей. Саша — это самостоятельная творческая единица, он может творить один. У него есть куча проектов, у него есть своя группа, он сочиняет один так, как делают целые коллективы.

Я пытался несколько раз тоже самостоятельно что-то сделать, но это было слишком ужасно. Так что я могу что-то творить только в составе нашей группы, по крайней мере на данный момент. Поэтому у нас к творчеству очень разное отношение.

Поделиться

Н. К.: Говоря про Пашу, если уж у нас сегодня такая фишка, говорить друг про друга, как на сеансе коллективной психотерапии, мне кажется, что как раз Паша, я позволю себе такое замечание, с первого года нашего знакомства был изначально наиболее зажатым среди всех нас. По крайней мере, в общественном пространстве он не репрезентировал себя как творческую личность со всеми вытекающими и, может быть, даже стереотипными какими-то элементами, как какая-то определенная расслабленность в облике, имидже, одежде, прическе и так далее…

Это был такой конвенционально закрытый человек. Я не то чтобы говорю, что одно хорошо, другое плохо. Но я вместе с нашим движением в творчестве и в музыкальной карьере вижу, как Паша так или иначе расслабляется. Я вижу какое-то движение, которое выражается и в том, как он говорит, и что он говорит, как он одевается, движется… На уровне физиологии он становится свободнее, у меня такое ощущение.

И мышление его становится свободнее. И это в каком-то смысле движение наиболее радикальное, чем то, что происходит у нас.

Я, опять же, не оцениваю это в плане каких-то категорий, но мы изначально были вскрытыми в этом смысле онтологически, это свойство нашего характера. А Паша — это свойство в нем как будто было, но он его то ли подавлял, то ли среда была другая — семья или район, в котором он жил, довольно репрессивен по отношению к свободной личности. И он в себе это как будто каким-то образом, каким-то путем, по каким-то причинам пересобирает и вскрывает в процессе. Больше, чем мы. Потому что нам это изначально было как будто бы легко, потому что мы по-другому не могли.

П. Л.: Ничего нового не сказали. Согласен со всем, с каждым словом.

Поделиться

П. Л.: Это тоже в тему того вопроса про пандемию и того, как 20-й год сказался на нас на всех. У Данилы был внутренний кризис из-за отсутствия концертов, а у меня был внутренний кризис из-за того, что меня настиг вопрос «Кто я и почему играю на барабанах? Почему я так играю на них, и почему я 10 лет не учусь играть, а халтурю, скажем так?».

Так что лично для меня этот год — точка отсчета в музыке, в группе. Потому что до этого я каким-то овощем был относительно музыки. Из серии — тебе дали палочки, чтобы ими махать, и ты просто играешь, но ничего не делаешь для того, чтобы развиваться. Я сейчас говорю не про творческий план, потому что в этом мы все развивались, а именно в плане исполнения и какого-то осознавания себя как исполнителя. На самом деле Данила меня подвиг на это, потому что он первый начал заниматься.

Д. Х.: А я, что самое интересное, начал заниматься совершенно по другим причинам, нежели Паша. Не из-за вопроса самоидентификации, а просто потому, что был как раз таки тот самый кризис, и это был для меня способ некой медитации. Я садился и начинал монотонно достаточно играть по паре часов в день, не ходил к преподавателям.

А Паша, я так надеюсь, услышал некие изменения в исполнении. Мы же очень чутко друг друга чувствуем, когда играем, мы же два барабанщика.

П. Л.: Я не успел изменения услышать, если честно. Но я услышал, как ты занимаешься, и в этом увидел [мотивацию]. В общем мы друг друга так подпинываем немножко.

Д. Х.: В смысле анализа происходящего с группой как с группой, не конкретно Shortparis, а группой как творческое объединение — 2020 год был очень интересный. На мой взгляд. То есть это было не просто из серии «ребята пошли на студию и что-то там делают». Намного сложнее процесс был, и я надеюсь, что результат, который рано или поздно будет обнародован, будет не просто очередным продуктом, а целой ценной историей.

— И когда он может быть?

Д. Х.: Я иногда воспринимал это как кокетство, но в данный момент это искренний и честный ответ — мы не можем говорить об этом не потому, что не хотим, а потому, что не можем, мы не обладаем этой информацией.

П. Л.: Это не зависит от нас, мы не управляем процессом. Стараемся, но не управляем.

Про то, почему просить автографы и совместное фото — плохо

— Правда, что вы никогда не даете автографы и не фотографируетесь с людьми?

А. Г.: Меня вот никогда не просят.

П. Л: Меня, кстати, тоже.

— Да тут, наверное, к Николаю больше вопрос.

Н. К.: Я именно так реагирую на просьбы, да. По разным причинам.

Н. К.: В том числе да, по этой причине. Я могу не хотеть фотографироваться с человеком, которого я не знаю. Это же какое-то сближение, человек часто хочет встать рядом плечом к плечу, сократить дистанцию, обнять меня. А я, соответственно, должен, чтобы создать у него хорошее впечатление, улыбнуться в камеру. Это совершенно будет фальшиво с моей стороны.

П. Л.: Это как поприветствовать со сцены и потом пожелать хорошего вечера.

Н. К.: Да. Мне в этих ролевых отношениях безумно дискомфортно, и уйти из них — совершенно эгоистический жест с моей стороны. Поэтому извините, я не фотографируюсь.

В каком-то смысле это говорит: «Извините, вы для меня ничего не значите, я вас не знаю, я не хочу с вами стоять рядом и фотографироваться». Но я по отношению к вам доброжелателен, как к любому другому человеку, давайте мы с вами познакомимся и когда-то, может быть, сфотографируемся, когда станем на равных — как приятели, соратники. Когда оба человека захотят сфотографироваться, когда у нас будут какие-то отношения, какая-то связь между нами. Равная.

Поделиться

А с их стороны, со стороны аудитории, это какое-то спекулятивное отношение к артисту, желание обладания. Это странные взаимоотношения, согласитесь?

С автографами то же самое. Это культура потребления. Я себя превращаю в какой-то знак. Это сомнительная часть человеческой природы, которую нужно как минимум ставить под сомнение. Этим жестом мы предлагаем порефлексировать на тему наших каких-то базовых потребностей или не базовых, но воспитанных в нашей культуре. А правильно ли это? Вот наш жест об этом.

— Поэтому, договариваясь об интервью, вы сказали, чтобы не было фотографа?

Н. К.: Наверное, мы хотели бы, чтобы наша фотосессия тоже была каким-то художественным жестом, а в этом контексте это сделать сложно. Просто фиксировать наш разговор, наверное, нам неинтересно.

Разговор про соцсети, в котором парни говорят сами с собой

— У Shortparis есть аккаунты в соцсетях, но ваши личные страницы никак не популяризируются. Вы сознательно от этого отходите?

П. Л.: Индивидуально. Кто-то у нас ведет более активную жизнь в социальной сети. Даня, например. И то он в последнее время, кажется, стал менее социально активным.

— Человек вообще-то стрим со свадьбы вел в Instagram.

Д. Х.: Стрим со свадьбы был обусловлен отсутствием людей на свадьбе. Я просто хотел, чтобы мои друзья побывали на знаковом для меня событии. Нам запретили гостей на свадьбе — мы вышли из ситуации. Всё. Это не какая-то публичная демонстрация.

А по поводу ребят, да, я более социально активный из всех, хотя у Саши три аккаунта.

Буквально накануне с Николаем делился своим мнением на этот счет. По-моему, все социальные сети превратились немножко в говно: «ВКонтакте» — это ужасный ботспам, Facebook — это бесконечные мнения, которые на хрен никому не нужны, но люди их выливают зачем-то на всех, причем очень сомнительные; Instagram пока что как-то держится, TikTok надо, чтобы вырос из своих детских штанишек.

Правильно Паша говорит, я, например, стал менее социально активным, просто потому что это скучно. Или я вырос, или соцсети все стали старые и скучные.

П. Л.: Я, например. Данила, Саша…

Н. К.: А откуда эта потребность? «Друзья, у меня окотилась кошка! Смотрите, какие фотографии». Чувак, тебе зачем это нужно? Ты думаешь, что ты реально частичку света приносишь в мир людей?

А. Г.: Ну, вообще-то, да. Он правда это делает.

Я, например, скучаю по социальной сети, которая называлась Foursquare. Там люди чекинились. Можно было зачекиниться и увидеть, что прямо сейчас где-то рядом друг. Пошел, нашел его.

Н. К.: Это функциональное. Но то, о чем говорите вы, для меня это пир эгоцентризма.

А. Г.: Да нет. Это новостная повестка, просто маленькая, для своей тусовки.

Н. К.: А публичные люди, у которых новостная повестка уходит за пределы их друзей?

П. Л.: Лично у меня, вот ты рассказывал, что я меняюсь, и вот для меня соцсети — это протест против самого себя. У меня есть страница, и там есть какое-то количество публикаций, но я это делаю не для того, чтобы поделиться, а делаю специально, чтобы прочувствовать момент.

Н. К.: Вот ты посмотрел фильм или послушал крутой альбом и делишься информацией, чем-то ценным, обратите внимание. В этом есть какое-то миссионерство даже. Как Даня делает — вот это такие-то треки, на них обратите внимание, я, как человек, погруженный в музыку, делаю какую-то фильтрацию. Это музыкальная журналистика отчасти.

Но когда ты просто делишься бытовыми какими-то вещами, пустыми совершенно — это генерирование знаков, которые заполняют ленту пустотой. В этом ничего нет, кроме желания высказаться пустым. Я так это воспринимал всегда.

Д. Х.: Периодически мне жена готовит шикарные, вкуснейшие завтраки. Они и выглядят красиво, и вкусные. Я их пробую, а потом фотографирую, потому что мне очень нравится, и пишу об этом. И после этого люди начинают писать и мне, и жене, просят рецепт, люди это пробуют, а потом говорят, как у них.

Я не чувствую миссионерства. Ничего не чувствую, просто делаю, потому что мне так хочется. Это эгоизм, правильно.

Н. К.: Может быть, у меня искаженное восприятие и мне тяжело оценивать своих товарищей, но для меня медийная площадка является маленьким макетом сцены, а всё, что выносится на сцену, то есть на публичное обозрение, к нему должны быть чуть более серьезные рамки цензурирования.

Нельзя на сцену ставить что угодно. Нельзя, например, ставить на сцену пивной бокал. Или можно, если делать это суперосмысленно и осознанно, превращая это в определенный концепт. И просто информация о том, чем ты ужинаешь, для меня является пустым засорением сцены, это нечто недостаточно осознанное и недостойное того, на что можно обращать общее внимание.

Д. Х.: Я готов признавать, что это не для всех. Я всё равно делаю это осмысленно. У меня есть что сказать, почему я это и делаю.

Н. К.: Есть что сказать? Есть что сказать одному проценту населения Земли, кого реально стоит слушать и кому стоит говорить. Это очень пошлая позиция, я понимаю.

П. Л.: Ты сейчас опять с позиции интеллектуальной ценности рассуждаешь. Сама личность делает это публичным по каким-то своим причинам, что я, что Даня. Это лично для нас имеет ценность.

Это, может быть, плохо и стыдно, что мы используем публичные инструменты, чтобы каким-то образом в себе что-то поправить и удовлетворить собственные потребности. Но есть такой инструмент. Почему бы его не использовать?

Это не пересекается с тем, что мы делаем в группе. Что это мусор цифровой — факт, это и есть мусор, но это не так страшно.

Д. Х.: А мой самый любимый аккаунт — это аккаунт Саши Гальянова, когда Саша оказывается где-то, он фотографирует входные двери.

А. Г.: И там в среднем по 12 лайков.

— Люди, которые ходят на концерты и потом выкладывают в соцсети видео с них, получается, тоже засоряют медиапространство?

А. Г.: Они как раз всё делают правильно, снимая в подготовленной среде.

Н. К.: Мы для этого провели определенную интеллектуальную работу, подготовив это уже для тиражирования. Это может у нас не получиться, это может быть плохо и дурно то, что мы делаем, но мы изначально входим в эти рамки, осмысливая возможность медийной жизни этого.

— То есть в том, что люди, приходящие на ваш концерт, смотрят весь его через экран смартфона, ведя прямой эфир или записывая видео, вы не видите ничего противоречивого?

Н. К.: Мне кажется, это и ужасно, и прикольно. Я из тех людей, кто выхватывает телефоны у людей, стоящих в первых рядах и снимающих тебя в какой-то важный пиковый момент. Были серьезные конфликты из-за этого моего паттерна поведения.

Но, с другой стороны, я понимаю, как это забавно и любопытно, что человек в момент откровения, которое он, возможно, испытывает, и духовного исступления, которое может переживать на любом концерте, в том числе и, надеюсь, на нашем, что это духовное откровение и соединение с чем-то метафизическим не мешает ему использовать смартфон.

П. Л.: Совершенно не обязательно, что, если человек снимает, он не погружен в концерт. Некоторые, наоборот, не могут быть погружены в концерт, пока не начинают снимать, потому что настолько привыкли к этому виртуальному миру.

Про клипы и их попадание в ситуацию в стране

— Вы часто говорите, что музыка не должна отражать актуальные события в стране, но ваше же творчество продолжает это отражать. Тот же клип «КоКоКо» во время протестов и у нас, и в соседней Белоруссии. У меня в голове не увязывается, что вы правда никак это не связываете.

Д. Х.: Мы оперируем чуть более широкими понятиями, нежели конкретные события. Как я воспринимаю как раз слово конъюнктура: что-то произошло, и тут же артист отреагировал конкретно на тему этого события, отрефлексировал и всё.

Н. К.: Типа клипа «Аквадискотека».

Д. Х.: Да, это очень хороший пример. В случае с нашей группой процесс совершенно не запускается событием. Сначала генерируется идея, снимается клип, туда вкладываются какие-то знаки, и только после этого эти знаки с прошествием времени [считывается].

Три наших клипа — это совпадения, но очень правильные совпадения. И это только говорит о том, что вопросы, которые нас интересуют, интересуют и более широкие массы. Но это не какие-то конкретные митинги в том же Хабаровске. И тем более не в Белоруссии.

Тут уже вообще до смешного. Если с остальными событиями мы еще можем как-то понимать [аналогии], то обложку на белом фоне с приставленной красной рукой к голове воспринимать как события в Белоруссии — это видеть то, что тебе хочется.

Н. К.: Говорить о том, что новостная повестка на нас не влияет, будет лукавством. Заголовки статей на вашем портале, «Медузе», «Медиазоне» и так далее однозначно оседают в нашем сознании и форматируют наше мышление, но происходит это не сознательно. Это такой процесс формирования менталитета поколения вообще, в котором мы не совсем акторы, а в котором часто марионетки так или иначе.

И только в соответствии с тем, более искушено наше сознание или менее, более критично наше мышление или менее, мы можем что-то фильтровать и что-то осознавать.

Мы, как художники в широком смысле этого слова, очень заострены на реальность вообще. Это то, о чем говорил Вагнер, — передать дух времени. Но это некая абстрактная категория, философское понятие, которое не укоренено в конкретном частном событии.

В целом, если мы говорим о клипе «КоКоКо», то там было много разных предпричин: события, которые отрывками ты видишь в интернете, что-то видишь на улицах Петербурга, соприсутствуя на митингах…

А весь концепт клипа родился после очень вдохновившего меня социологического исследования, посвященного определенным движениям 60-х годов в Америке, Канаде, Франции, Германии и так далее… Мысль шла, и всё это нанизывалось на мое подсознание, а мое подсознание было аккумулировано тем, что происходит здесь и сейчас, потому что я житель своего времени и меня безумно вдохновляет всё происходящее.

Н. К.: Я могу сейчас, рефлексируя, говорить о том, что, например, актуальнейшей и важной на данный момент темой является низовая инициатива вообще, и это, возможно, тема будущего десятилетия — ресоциализация государства вообще. И это суперширокий аспект, согласитесь.

Но в этом нет желания попасть в конкретную актуальную повестку. И каждый раз мы сами удивляемся совпадению, когда попадаем.

Клип «Так закалялась сталь» вообще про созидательность насилия или попытку через насилие выйти в метафизику. Условно говоря, когда мы сочиняли сценарий, я вдохновлялся Батаем. Он вообще культивировал насилие, и мы шли в том русле, что человек через насилие старается вырваться из экзистенциального кризиса, условно говоря. Потому что в насилии есть какое-то божественное откровение разлома человеческого тела и выхода за собственные границы — буквальные и метафорические. И это притягательно для человека всегда — от архаики и до современности.

Но параллельно это несовременное содержание вкладывается в современную форму. Контекстом, когда мы всё это придумывали, были митинги 19-го года, в которых физически наши тела находились, и хотя мы сопроводили выход клипа определенной цитатой Батая, хотя содержание явно не говорит об осуждении, морализаторстве.

Н. К.: Массовый потребитель либо требует от нас политической повестки и четкой позиции, которую мы должны занять — либо левые, либо правые, либо может пытаться нас укорить в попытке игры на конъюнктуре. Но этого откровенно с нашей стороны нет.

Может быть, мы ненароком становимся рабами того, что, используем слишком расхожие образы, сами того не осознавая и не осознавая то, как они будут считываться массовым зрителем.

Я, например, сейчас хотел бы быть более критичным по отношению к образам, которые использую, внимательно думаю о том, как их можно предупредить в дальнейшем. Для меня это является одной из проблем, потому что это мешает реально мне показать зрителю тот пласт тем, который я хочу затронуть, потому что он воспринимается на уровне более прямолинейном.

— То есть вас задевает, когда ваши клипы связывают с тем, что происходит в стране сейчас?

Н. К.: Это бесит совершенно. Когда уже монтаж (речь снова о клипе «Так закалялась сталь». — Прим. ред.) завершен, солдат через неделю совершает подобные действия, и вся твоя концепция сводится к комментарию в Facebook. По сути, ты просто написал «Ой, это плохо. Убивать нельзя». Но ты же не об этом снимал.

Мы не можем вставить кодом клип «Так закалялась сталь», потому что он может показаться слишком жестоким, но он есть на YouTube-канале группы

Мы не можем вставить кодом клип «Так закалялась сталь», потому что он может показаться слишком жестоким, но он есть на YouTube-канале группы

Поделиться

— Если через, например, пять лет какой-то из ваших клипов, пусть и в свете новых событий, снова станет актуален, это уже будет хорошо?

П. Л.: Я думаю, что любой клип: «Страшно», «Сталь», «КоКоКо», я их вижу так, что они настолько универсальны, что могут быть триггерами к любому событию, если оно достаточно актуально в текущий момент времени.

Солдат — это слишком конкретно, но взять то же «КоКоКо», выйди оно сейчас, о чем бы мы говорили? О Петербурге и Москве.

Н. К.: О Навальном.

П. Л.: Визуальный прием с одной стороны конкретный, а с другой — слишком универсальный, и вот этот баланс как раз нам в минус идет, потому что он приземляет и конкретизирует любой клип, хотя он максимально глобален и не привязан ни к чему вообще.

Д. Х.: Мне очень понравился комментарий к «КоКоКо», что я могу поверить, что со «Страшно» попали, сомневался, что в «Стали» попали, а теперь очевидно же, что ребята просто врут.

Это, конечно, играет в негативную абсолютно сторону. Но мне кажется, что события влияют на восприятие человека. Мы снимаем клип, и дальше, если события, которые в жизни происходят вокруг человека, перекликаются с тем, что в клипе, — это одно отношение, если ничего вокруг — то он уже по-другому начнет обращать внимание. Начнет смотреть на художественные образы, приемы, на трек обратит внимание.

А сейчас клип «Так закалялась сталь» в моем ощущении просто провалился с точки зрения реакции и всего остального по сравнению со «Страшно» и «КоКоКо». Хотя в клип вложено не меньше труда и любви.

Провалился клип потому, что он настолько актуально вышел. И я сейчас просто жду, чтобы прошло 5–10 лет, чтобы у всех воспоминания о насилии в части немножко улеглись, и я хочу почитать реакцию человека, который тогда с чистой головой посмотрит клип, и что он там увидит. Я расстроился, да. И для меня этот клип отложен лет на пять.

Н. К.: Мы сами в этом виноваты. Надо осознаннее выбирать образы.

оцените материал

  • ЛАЙК7
  • СМЕХ2
  • УДИВЛЕНИЕ2
  • ГНЕВ5
  • ПЕЧАЛЬ2

Поделиться

Поделиться

Увидели опечатку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter

У нас есть почтовая рассылка для самых важных новостей дня. Подпишитесь, чтобы ничего не пропустить.

Подписаться

Пока нет ни одного комментария. Добавьте комментарий первым!

Loading...
Loading...