— Типология водовзводных (или водонапорных) башен сформировалась еще в позднем XVIII веке, когда появились первые зачатки искусственного водопровода. Хотя, если вспомнить римлян, то резервуары для накопления и раздачи питьевой воды по городам существовали и в эпоху античности. У водовзводной башни второй половины XIX века достаточно понятная типология. Как правило, это кирпичные сооружения с большой емкостью наверху. Их десятки тысяч по всему миру.

— Любой крупный промышленный центр, который начинает формироваться или так или иначе оформляется в двадцатых годах, может претендовать на гордое звание «столица авангарда». Даже Санкт-Петербург. Но Екатеринбург, безусловно, один из лидеров по количеству сохранившегося архитектурного авангарда, зданий этой эпохи и, безусловно, один из самых интересных городов для изучения.

— Белая башня в Екатеринбурге — один из примеров того, как советские архитекторы первой эпохи Советской власти пытались решать практические задачи, не забывая о том, что архитектура все-таки обладает самостоятельным визуальным языком.

— Моисей Рейшер, автор этой башни, видел в ней многофункциональный объект. То есть на первом этаже должна была быть остановка. Это первая теплая остановка могла бы быть у города, но такая появится у нас только через 90 лет, в 2020 году в микрорайоне Солнечном.

— Интересно, что через 30 лет, в шестидесятые годы, к Рейшеру вновь обращались с вопросом, как башню можно приспособить после прекращения ее использования. И он опять идет по пути, который опережает эпоху как минимум на 40 лет. Он предлагает посмотреть на нее как на пространство для культурных задач. То есть мы бы сейчас сказали «креативный кластер». Предлагает там кафе, детские кружки, шли разговоры о кинотеатре, планетарии. Но, опять же, в то время превратить индустриальный объект в культурный было абсолютно немыслимо.

— Огромное количество жителей города никогда не были на Уралмаше и, в общем-то, не понимают, зачем там бывать. При этом на уровне архитектурном, на уровне мировой культуры множество иностранцев ехало смотреть эту башню. Я лично водил экскурсии и экспертам ЮНЕСКО, и преподавателям немецких и американских архитектурных университетов. Это вызывало у них повышенный интерес. Башня очень хорошо известна в мире, и, к сожалению, гораздо хуже известна в России и в Екатеринбурге.

— Впервые мы (арх-группа) увидели этот объект абсолютно заброшенным, без окон, без дверей, с заваленным мусором подвалом и⁠ первым этажом. Объект насквозь через все этажи протекал водой и⁠ постепенно разрушался. Это было больше 12 лет назад. Состояние было очень плачевное. Дети, подростки свободно прыгали с⁠ пролета на пролет — все это это выглядело весьма опасно. Хотя именно такое наличие риска, видимо, их и привлекало.

— В первые несколько лет (вплоть до 2016) мы провели несколько субботников — вывезли 2 камаза мусора. Затем законсервировали башню: закрыли все окна, поменяли кровлю и много что внутри на средства, собранные в⁠ краудфандинговой кампании, поставили на сигнализацию и⁠ сделали пригодной для посещения в⁠ качестве музея имени самой Белой башни. Далее старались поддерживать это: подмазывали гидроизоляцию, латали окна. Нам в⁠ первые два-три года регулярно их выбивали —⁠ были проникновения — мы выезжали на каждый случай с группой быстрого реагирования и затем устраняли повреждения.

— Я бы сказала, что сегодня возрождается интерес не к конструктивизму, а к эпохе авангарда. Потому что в рамках русского авангарда были предложены разные решения проблем городских, социальных, политических. У нас, условно говоря, был Гинзбург, Мельников. И это очень разные подходы к философии городского жилья. Это если мы говорим о теоретическом интересе к наследию. Если мы говорим о сохранении наследия, то это вообще характерно для нынешнего времени, когда в России просыпается интерес к своему прошлому в попытках ответить на вопрос: кто мы такие, зачем вообще нам это надо все, куда мы идем.

Оказалось, у нас своя «Белая леди», но мало кто знает ее историю. Никто не вдавался в⁠ подробности, никто не пытался узнать ее судьбу более подробно и тем более проверить имеющиеся факты. Арх-группе, видимо, по долгу службы повезло устранить это недоразумение. Мы сделали этот большой шаг —⁠ максимально погрузились в⁠ историю этого прекрасного сооружения. Однозначно нельзя говорить, что только мы причастны к⁠ этому, потому что множество горожан поддерживали проект и⁠ принимали участие в⁠ судьбе башни. Хотя бы тем, что приходили на экскурсии!

— Главное опасение — что башня не доживет до положительного результата торгов, то есть до момента реставрации и⁠ приспособления ее под какую-то новую функцию. Мы видим, что это происходит со многими объектами культурного наследия на Уралмаше: они выставляются на торги и⁠ долгие годы ждут своего нового собственника-владельца или инвестора. Белая башня — очень сложный с⁠ точки зрения инвестиций лот, потому что у⁠ нее очень маленькая реальная полезная площадь. Это, скорее, имиджевое вложение, больше такой меценатский проект. Здорово, если кто-то возьмется и⁠ отреставрирует ее. Мы приветствуем это на самом деле! Но реальная инвестиционная польза будет минимальная или, скорее, отрицательная.

Мы продолжаем присматривать за башней, но не водим экскурсии. На накопленные средства осуществляем охрану и⁠ следим за состоянием, уведомляя правообладателя о проблемах. Думаю, что у⁠ нас максимум на год есть резерв ресурсов. А⁠ далее нужно принимать какое-то решение.

— Очень показательно, что, несмотря на то что башню прекратили использовать в начале 1960-х годов, на протяжении последующих 60 лет вопрос о ее сносе не ставился. Более того, ее поставили на охрану еще в советские годы, потому что было понятно: она — абсолютно очевидное достижение архитектурной и инженерной мысли советских деятелей.