«Пойдем-ка, сестренка, выпьем!» Как свердловчане впервые услышали об окончании Великой Отечественной войны

Накануне мы долго готовились к экзамену по русской литературе XX века. Мы с сестрой уснули поздно и не услышали первое сообщение о Победе! Странно, не только мы, но и наши родители, хотя радио не было выключено.

Проснулись от какого-то шума и гама на улице. И тут страшно забарабанили в окна (дом наш был одноэтажным). Это тетя-бухгалтер прибежала, плачет и кричит: «Что вы спите, Победа!» И хотя было очень рано, мы быстро оделись и побежали в университет, в здание на Куйбышева, которое тогда было главным.

В актовом зале уже было много преподавателей, сотрудников, студентов, и всё подходили. Но митинг не начинали, так как не было ректора. Наконец, ректор прибыл, и митинг начался. Поразил всех пожилой доцент Павел Александрович Шуйский, исхудавший, строгий, как нам казалось, целиком погруженный в античность, в поэмы Гомера, которые переводил с древнегреческого. Он сказал, что боялся не дожить до конца войны.

«Когда на нашей улице будет праздник! И я дожил! И я еще по нашей улице плясать пойду!» — закончил он, поднял палку, на которую всегда опирался, и, приплясывая, пошёл по проходу к своему месту.

В первое мгновение все молча в изумлении смотрели на него, потом засмеялись, захлопали. День этот запомнился ярким, словно освещенным солнцем, хотя твердо помню, что шел дождь.

9 мая нас подняла комендант общежития, ходившая по бараку со слезами на глазах: «Мальчики, вставайте, бегите на завод. Будет митинг, война закончилась». Мы как ошпаренные помчались. Наша смена была первая, а тех, кто был во вторую — задержали, чтобы они присутствовали на митинге. У начальника одного из цехов был резерв спирта, он по 50 грамм взрослым наливал в столовой. Работу в этот день отменили.

Сначала все собрались на площади у проходной, потом заморосил дождик, все перебрались в закрытый цех на механический участок. Там была большая разметочная плита, на ней встало руководство, чтобы люди слышали. Народу собралось очень много, заполонили все углы. Объявили, что война закончилась, сегодня день нерабочий, а завтра выходите на работу. Митинг получился трагический. Слёз было полно.

9 мая мы работали с первой смены. Пришли, а на дворе стоят столы, на них чайники с горячим чаем. Для взрослых стояли стопки со спиртом, а нам дали по куску хлеба и по стакану горячего сладкого чая. Директор выступил с речью, поздравил нас всех с Днем Победы, пожелал всем успехов, счастья и прочего, и объявил выходной день.

9 мая я, как помкомвзвода, была разводящей. Две девочки из нашего взвода дежурили на первом и втором этажах общежития. А я была старшей. В красном уголке было радио. В 4 утра заиграл гимн, и Левитан громко стал читать правительственное сообщение. Мы начали стучать во все комнаты. Все выскочили, плакали, обнимались. Нам было по 14–15 лет.

Мой цех был на углу 8 Марта — Народной воли в подвальчике. 9 мая подхожу я к цеху и вижу общее ликование. Я понял, что тяжелые трудовые будни на заводе закончились. Мне еще не было семнадцати лет. Обнимались все, кидали вверх, что у кого было на голове.

В День Победы шел сильный мокрый снег. Мы с утра пошли в школу, и вдруг кто-то сказал, что кончилась война. Кто-то радовался, а кто-то очень сильно плакал. Было страшно. Где-то только-только получили похоронки. И вдруг кончилась война. Похоронок в классе было много. Меньше половины, но достаточно.

И вот — самый радостный день в моей жизни. Наверное, он был у всех самый радостный. Жили мы в бараках. Спали на двухъярусных койках. Я спала внизу, а подружка наверху. Спим мы себе и ничего не знаем, на работу в первую смену. Вдруг часов в 6–7 утра, а может и пораньше, у нас часов не было, будит нас комендант. Женщина славная была — Мария Афанасьевна. Стучит, стучит к нам в дверь: «Девчата, девчата, вставайте! Война закончилась!» Мы в одних рубашонках вскочили и ничего не понимаем.

Со второго этажа, как мы называли, соскочили девчата, обнимаемся, смеемся, плачем. Потом схватились: ведь на работу надо! Скорей, скорей оделись, и бежать на завод. А в заводе народу собралось — все цехи к нам в первый пролет. На станках и на выступах стен — везде были рабочие. Был митинг. Все кричали долго-долго: «Ура!» Завод не работал. Это было 9 мая 1945 года.

9 мая, когда по радио сказали, что война кончилась — веселье было потрясающее. Мы были маленькие, но все выбежали на улицу, шумели, кричали. Радовались. Это было очень громкое событие. Громкое во всех смыслах.

Я, девятилетний, уже понимал по разговорам взрослых, что война идет к концу. И вот объявили, что Германия капитулировала. Брат мой ходил в детский сад на улице Всеобуча (Попова), и меня послали узнать, работает он в этот день или нет. Там было трехразовое питание, от которого нельзя было просто так отказаться.

Переулок пустой, потом в его конце появляется пьяный — невысокого роста человек, которого шатает. Мы сближаемся. За несколько шагов до меня он раскрывает руки, и я, скорее подражая ему, тоже раскрываю руки. Мы встречаемся, обнимаемся, я понимаю, что он пьяный, а я к пьяным отношусь дружески. Он что-то говорит. Я понимаю часто повторяемое слово «кончилась». Я тоже говорю ему, что война кончилась.

Потом он немного отстраняет меня от себя и говорит: «Слушай, а ты не еврей?» А я действительно не похож на местного. Кудря у меня какая-то черная на голове, склад лица какой-то такой. Я отвечаю: «Еврей». Он с ужасным огорчением говорит: «Евреи не воевали». Я возмущаюсь: «Да что вы говорите?! У меня два дяди на фронте, один капитан, один рядовой! Они всю войну прошли!»

Я ему объясняю это, как человеку, который чего-то не знает, как разъясняют, как надо дойти до нужного места. А он явно очень расстроился, что мне такая доля выпала. И как бы повторил самому себе: «Не воевали». Еще раз обнял меня и пошел дальше.

9 мая был хмурый, пасмурный день. Я проснулся, потому что в нашей квартире поднялся шум. В нашу дверь начали стучать: «Клава, Клава, просыпайся, война окончилась!» Что тут было, господи. Сколько было слёз, потому что у многих с войны кто-то не вернулся. Сколько было радости. Мы, пацаны, радовались, потому что кончилась война.

9 мая у отца на работе даже не знали, что война кончилась. Он работал грузчиком на привокзальной базе. Они там радио не слушали, и я с Большакова побежал туда. Сначала падала одна снежинка в минуту: погода была хорошая, но температура была ноль. А днем пошел мокрый снег.

Я прибежал на базу и сообщил новость о победе. Начался праздник. Я уж не говорю, что они там все прыгали и скакали. Они у какого-то начальника по телефону выпросили разрешение открыть какой-то ящик. Грузчики сами знали, где что лежит, но за самовольное вскрытие можно было попасть под трибунал. Начальник дал разрешение взять бутылку и разрешение чем-то закусить, чтобы отметить победу. Мне, 14-летнему, тоже что-то перепало…

Я получила задание дать в газету репортаж «На улицах Свердловска»… Надев всё самое лучшее, нарядное, выпросив у мамы ее единственную красивую вещь — синее легкое пальто на атласной подкладке — отправилась бродить по улицам города от Московской до политехнического института. День был пасмурный с самого утра, небо сплошь серого цвета, но без черных туч, поэтому дождичек просто сеялся, как сквозь сито, а не лил, немного охлаждая наши горячие головы.

День Победы не был такой неожиданностью, как 22 июня: ждали со дня на день объявление о конце войны. В редакции круглосуточно дежурили офицеры на приеме последних известий и телеграмм. И всё же сообщение о конце войны было потрясающим, взвинтившим нервы до предела. Все, кто в этот день и час не был занят на работе, мне кажется, были на улицах, сидеть дома было невозможно: давила радость и отчаяние, да и отчаяние — вот она, победа, победили, дошли до Берлина, а моего-то, наших-то нет! Убиты! Не вернутся!

Горько и безутешно начинала плакать и я вместе с теми, кого расспрашивала на улице для информации в праздничный номер газеты: у меня не вернулся с войны отец. И так было в каждой семье, кто-нибудь да не вернулся. И в День Победы мы все будто еще раз осиротели, теперь уже навсегда и безвозвратно.

Незнакомых в этот день не было. Казалось, все друг друга знают, обнимаются, целуются, ото всех несет водочкой. Я дошла трезвой до магазина «Рыба» на углу проспекта Ленина и К. Либкнехта. Тут я остановилась около большой толпы мужчин и женщин, были и нарядно блестевшие погонами военные. Стала расспрашивать, достала из кармана блокнот, чтобы записать имена, фамилии, где работают, где воевали.

— Да брось ты, девушка, эту писанину. В такой день!

— Я для газеты, это моя работа.

— Сегодня грех работать, сегодня как воскресенье Христово.

— Гитлера добили, это же понять надо!

— Пойдем-ка, сестренка, выпьем!

И меня потащили со смехом и приплясываниями на крылечко «Рыбы», где стоял мужчина, по виду рабочий, только что из цеха, и весело булькал в эмалированную кружку из бутылки. Руки подхватили кружку, поднесли мне, и под традиционное «пей до дна» я отпила два глотка и передала кружку дальше.

Затренькала балалайка (играла женщина, я потом всё-таки записала ее имя и место работы), и в образовавшемся кружке запрыгали. Закружились, вытолкнули и меня, а я уж выдала на всю катушку, не жалея сношенных каблуков. Дальше я шла в легком подпитии, на голодный желудок двух глотков хватило с избытком. Полно было народа в скверике напротив Музкомедии и издательства «Уральский рабочий». Играли гармошки, и всюду собирались кружками люди. Плясали поодиночке, а то и взявшись за руки или за плечи.

Было много стариков и старух, я подходила к ним, записывала, что они говорили, откуда сами, кого проводили на войну. Гитлеру и фашистам в этот день доставалось по-всякому, конечно, гораздо сильнее, чем 22 июня четыре года тому назад. Сидела эта война у всех в печенках. Тут и там вспыхивали «ура» Красной Армии и Сталину…

Когда объявили конец войны, мы все выбежали на площадь 1905 года. Что там творилось! Это надо было видеть. Бесконечно где-то пели, где-то кричали, люди просто прыгали от счастья, что кончилась война.

9 мая я работал в ночь. Утром в 6 часов начальник цеха через громкоговоритель объявил, чтоб все выключили станки. Объявляет, кончилась война, победа за нами, враг побежден. Сразу все были рады, у станков кто пляшет от радости, кто плачет, у кого погибли братья, сестры и, может быть, родители. Всех пригласили в клуб завода, провели митинг, после митинга в столовую. Подготовили хороший обед бесплатный и по 100 грамм спирту дали.

Когда вечером 9 мая сестра повела меня ночевать к бабушке, площадь была запружена народом, мы пошли в обход. Моросил дождь. У школы № 9 стояла полуторка (грузовой автомобиль. — Прим. ред.) с прожектором. Слепящий голубой луч мотался по толпе, иногда коротко вскидываясь на небо. Это было зрелище. Такое мы видели только в кино. Позже этот прожектор на машине я увидел во дворе киностудии. Оказывается, он назывался «Племянник Солнца».

Уже 8 мая мальчишки во дворе играли в победу и кричали о капитуляции Германии. Утром 9 мая мама разбудила меня словами: «Война окончена!» Я сразу стала собираться в школу. Напрасно меня убеждали, что сегодня общий праздник и занятий не будет. Я была очень прилежной школьницей и без предварительного разрешения не могла пропустить уроки.

На Первомайской улице, по которой я спускалась к центру города, люди смеялись, плакали, обнимались, танцевали… Когда я добралась до школы, двери, конечно, были закрыты, на них крупными буквами мелом было написано: «Конец войне! Победа! Победа!»

Все чувствовали, что война вот-вот кончится. В 5 часов утра вдруг отчаянный стук в нашу коммунальную квартиру. Мы испугались, думали, пожар, а соседка кричит: «Вставайте! Победа!» Мы вскочили, оделись, побежали на площадь Уралмаша. Невзирая на дождь, была полная площадь народу. Кто-то выступил, сказал, что победа, и все пошли не на завод работать, а по домам…

9 мая почти вся школа выбежала на Первомайскую и побежала к Дому офицеров. Там было общее ликование… Похоронка на отца пришла в августе 1945-го. 8 мая он ехал на большой машине с двадцатью офицерами. Машина подорвалась. Отец выжил при взрыве, но 9 мая, в День Победы, умер от ран, несовместимых с жизнью. Похоронили его в городе Шёнберг в Германии. Теперь это территория Польши.

Мы с мая не получали от отца никаких писем. Мать думала, что, наверное, его взяли в плен американцы, что они его где-то скрывают, что-то еще произошло. Четыре месяца она ждала от него вестей. Потом пришла похоронка, которой она не поверила. У нее были два брата, служившие в Германии в танковых войсках. Они нашли сначала могилу отца, а потом госпиталь, где он умер. Поговорили с врачом. Они прислали мне фотографию могилы, и я долго боялся показать ее матери. Показал, но она даже своим братьям поверила не до конца и еще десятилетие ждала встречи с мужем, ждала, что он вернется.