«У нас будет расти русский Путин»: почему отец из Палестины не отдает детей маме — врачу из России

Мир знает много историй о межнациональных браках со счастливым концом. Русские женщины способны на многое ради семьи и верят, что любовь победит все разногласия. Но 24-летней Елизавете Петровой из Саратова не повезло: муж-палестинец, выпускник медуниверситета, скрылся в неизвестном направлении с их двумя сыновьями. Как разрушилась арабская сказка и как теперь вернуть детей в Россию — в откровенном интервью русских женщин, борющихся за свои права на чужой земле в Палестине.

Ничего не предвещало беды: пара прошла мусульманский обряд бракосочетания в Саратове, молодые жили вместе, учились, строили семью. Названный муж Абдельрахман, который на два года старше, учился в СГМУ им. В. И. Разумовского, хотел стать кардиологом, жена — в медколледже. Вместе они ездили в Палестину на знакомство с родственниками. Но двери некогда гостеприимного дома однажды закрылись навсегда для молодой мамы. И даже шариатский суд, который впервые встал на сторону русской женщины и присудил ей проживание с детьми, пока не изменил ситуацию. Абдельрахман растворился в воздухе, как джинн, а вместе с ним и дети — мальчики двух и трех лет.

Саратовское управление СК инициировало процессуальную проверку по данному факту. В связи с серьезностью ситуации председатель Следственного комитета России поручил руководителю Следственного управления по Саратовской области Дмитрию Костину возбудить уголовное дело и представить соответствующий доклад. Также было указано на необходимость принятия мер, чтобы объявить детей в международный розыск.

Наши коллеги из 164.RU встретились с Елизаветой и ее мамой Светланой в одной из саратовских кофеен. Мама Лизы — настоящая бизнес-леди, уверенная в себе, красивая женщина. Лиза тоже, но ее уверенность в себе, кажется, как будто скрывает мусульманский платок. Она говорит, что приняла ислам не ради мужа, а ради себя. Ей изначально были близки мусульманские традиции. Когда она познакомилась с Абдельрахманом в 2020 году, то выглядела еще как обычная русская девушка.

— Мы познакомились чисто случайно на улице. Сейчас, как правило, знакомятся в интернете, а он просто остановил меня и попросил номер телефона, ничего необычного, — вспоминает Елизавета. — Я подумала, он армянин или азербайджанец. У него не типичная арабская внешность, по акценту тоже не понять. Я начала у него расспрашивать про ислам, мне это было интересно. И этим заинтересовала его. В их культуре считается, что, если приводишь нового человека в ислам, это большая заслуга. Он понимал, что я для него как кусок глины — берешь и лепи. На этой почве и сошлись. Вскоре совершили никах (религиозный обряд бракосочетания. — Прим. ред.), поскольку я ему сказала, что не для того принимаю ислам, чтобы сразу совершать грех.

— А откуда появился интерес к исламу?

— Наверное, еще на 1-м курсе в медколледже, когда мне было 16 лет. Там было много девочек-мусульманок, которые покрыты и одеваются в соответствии с исламскими принципами скромности. Мне было интересно, почему они так одеваются, раньше я ничего об этом не знала. Хотела сама сходить в мечеть поговорить с муллой, но стеснялась. Несколько раз даже стояла у дверей, так и не зашла. Я человек застенчивый. Может быть, если кто-то со мной бы пошел, но тогда я была одна.

После никаха Лиза с Абдельрахманом начали жить вместе. Официально расписываться не стали: муж поначалу хотел после окончания университета переехать в США, тогда брак с россиянкой мог был плохо сказаться на получении грин-карты.

— А как вы отреагировали на выбор дочери? — интересуюсь у мамы.

— Я вообще всерьез не восприняла, — признается Светлана. — Думаю, ошибка какая-то. Но, если честно, отнеслась несерьезно. Думала, что пройдет. Просто какая-то блажь. Всё вообще произошло так интересно. Дочь рассказала, что появился парень-палестинец, который живет в Вифлееме. Я не знала, что палестинцы там живут: Вифлеем — город священный для христиан тоже. И потом говорит: «Свадьба завтра». То есть буквально позавчера сказала, что познакомлюсь, а свадьба — завтра. Ну ладно, думаю, поживем — посмотрим.

Светлане поначалу Абдельрахман очень понравился: парень серьезный, не курит, не пьет, учится в медицинском.

— Он показался достаточно умным человеком, внимательным. Сразу назвал меня мамой и так называл до последнего, — продолжает она. — Всегда старался помочь, поддержать. Считается, что мусульмане не особо приветствуют проживание с животными. А мы люди добрые, животных любим, спасаем. Даже был случай, когда помогали саратовскому приюту, который остался без воды. И он поехал с нами к собакам, таскал воду, убирал вольеры. Для меня это было показателем, что он добрый человек и никогда в беде не оставит. Котенка мы с ним спасали из водосточной трубы… А впоследствии началось такое, что он стал даже против собаки у нас дома. Где-то за год до всего случившегося его как подменили. Начал говорить, что собаку трогать нельзя. Порой детей к нам не хотел отпускать из-за маленькой собачки. Дети у нас часто бывали. «Мам, ты мне скажи, пожалуйста, а ребята корм собачий едят?» А вы сами знаете, когда дети маленькие, миску полную поставишь, не успеешь оглянуться — нет-нет и ухватят. Куда без этого? Я смеюсь, говорю: «Конечно, едят!» И он в ответ вздыхает горестно.

По рассказам женщин, Абдельрахман из большой семьи, где пятеро детей. У него два брата и две сестры, он самый младший. Отец работает в полиции, мама — медсестра. Старший брат живет в США, поэтому палестинца американская мечта тоже не отпускала. Когда Елизавета забеременела, он посчитал, что это слишком рано.

— Он был рад, но сожалел, что мы еще несамостоятельные, зависим от родителей, — рассказывает Елизавета. — «Я учусь, не работаю, нас содержат родители, у нас так не принято, так нельзя!» — говорил он. Поэтому даже своим родителям не сказал о нас. Конечно, ведь они отпустили его учиться, а он здесь женился. Его отец сразу предупреждал, что для семьи и детей сейчас не время, только на последнем, 6-м курсе можно. Но он всё равно пошел против воли родителей. Поэтому сколько могли, мы скрывали отношения, но потом родители сами начали подозревать, что он живет не один.

В итоге знакомство состоялось по видеосвязи. Елизавета говорит, что общению мешал языковой барьер, единственное, что она могла, — это сидеть и улыбаться. Абдельрахман научить жену арабскому языку желанием не горел, говорил: «Сама захочешь — выучишь». Вторая беременность наступила неожиданно.

— Он сказал, не надо сохранять, мы не потянем двух детей-погодков. Но я ответила, что так не смогу: одному ребенку дать жизнь, а второму — нет, — делится Елизавета. — Он позлился, потом успокоился. Родился мальчик, он был капризный, много плакал. Второй малыш тоже несамостоятельный. Конечно, было тяжело. Пошли разногласия. Абдельрахман постоянно хотел уйти из дома, с детьми не помогал. Он был к этому не готов и, наверное, на подсознательном уровне винил во всем меня, что ослушалась. Проблемы начали накапливаться как снежный ком. Абдельрахман не хотел участвовать в жизни семьи. Не хотел оставаться жить в России. Я говорю: «Давай ремонт сделаем, что-нибудь поменяем», а ему ничего не надо — и так хорошо. Я всё делала сама. Ко мне приезжали девочки знакомые, мы с ними и обои клеили, и шкафы двигали. А он разворачивался и уходил. Подрабатывал в доставке, но, если честно, не знаю, где точно. Продукты приносил, коммуналку оплачивал. Когда я покупала малышам одежду и игрушки, упрекал, что на ерунду трачу.

При этом молодая семья уже жила в собственном жилье: подарок в виде двухкомнатной квартиры в соседнем доме сделала мама.

— То они у нас, то мы у них были, — говорит она. — Но не могу сказать, что мы много общались с Абдельрахманом, поэтому, наверное, что-то упустили. Хотя я ему обещала, что мы его доучим, оплатим ординатуру. Иностранцы вроде могут получить квоту на бесплатное обучение, но для этого надо хорошо учиться. А он даже уколы делать не мог. Медицина как будто не сильно его интересовала.

— А что на это всё говорил отец Лизы? — спрашиваю я, обратив внимание, что Светлана — замужняя женщина и носит обручальное кольцо.

— У нас так: раз мы так решили, значит, так и надо, — улыбается она.

— У вас матриархат?

— Тоже всё время так думаю, что из поколения в поколение матриархат был, а теперь по-другому ситуация сложилась.

— Сложно было перестроиться, подстроиться под мужа? — обращаюсь к Лизе.

— Мне — нет. Он даже сам говорил, что я лучше, чем арабские жены, потому что они стали слишком избалованные. Они сами на своих жениться не хотят, начиная с того, что у них махр за невесту большой. Махр — это свадебный подарок, который жених должен подарить невесте. Арабские девушки сейчас капризные, требовательные. Например, он бы не смог жениться, если нет своего дома, машины, — это обязательное условие для женитьбы. А я не считаю, что это важно. Я считаю, что важно подняться, вырасти вместе с человеком. Потому что, когда ты придешь на всё готовое, это не будет цениться так, как если бы вместе добивались всего.

Единственное, что Елизавету тяготило тогда, — невозможность выйти на работу. Она и диплом защищала уже на большом сроке беременности.

В 2023 году, когда было еще всё хорошо, молодая семья ездила в Палестину, чтобы познакомиться с семьей Абдельрахмана. Общались через онлайн-переводчик. Выйти из дома можно было только в сопровождении мужчин, но в целом всё было прилично: западный берег реки Иордан, где находится Вифлеем, до сих пор относительно спокойное место.

— Его родители сказали мне, что я им как дочь, — вспоминает Лиза. — Поэтому когда зашла речь о поездке во второй раз, то не имела ничего против. Подумала, что родители ни при чем, что у нас разлады, они имеют право видеть внуков. Но всё сразу пошло не так. Муж начал себя по-другому вести, стал более агрессивным, забрал документы на детей. Сказал, что нам надо официально узаконить отношения в Палестине, чтобы получили на них землю. Я делала всё, что он говорит. Он обещал мне вернуть документы, чтобы мы вернулись на родину, но день за днем не делал этого, кормил завтраками. Я не понимала, что происходит. Он мне говорил одно, родственники — другое, в конце концов я поняла, что все врут. Последней каплей стало то, что он разбил мой телефон. Через ноутбук я связалась с мамой, попросила приехать. Уже на следующий день она приехала, и мы обнаружили, что мы взаперти: практически все двери в доме закрыты.

— Как в западне, — продолжает мама Светлана. — Попытались вывести детей по очереди: пока младший спал, взяли старшего сына и вышли из дома. Но тут набежали все: родственники и соседи, начали выдергивать его из рук. Мы буквально на коленях просили отдать нам ребенка. Но безуспешно. Его они тоже забрали из комнаты и подняли этажом выше. Мы остались на улице и пошли в Русский центр. Там нас встретили русские женщины, которые сказали, что в Палестине такое поведение — нормальное явление и мы здесь бессильны. Руководитель центра тоже отметил, что это бытовой конфликт и в семейные разборки никто вмешиваться не будет.

Женщинам ничего не оставалось делать, как вернуться в Россию и искать помощи на родине.

— Мы были уверены, что здесь нам помогут, за нас заступятся. Я обращалась к уполномоченному по правам детей, но оказалось, что Палестина не входит в государства — участники Международной конвенции по правам ребенка. Я писала всем кому могла: президенту, в МИД России, посольство и так далее, — вспоминает Светлана. — В итоге нам помогли найти адвоката и мы поехали обратно в Палестину подавать заявление в шариатский суд.

В это время разгорался конфликт на Ближнем Востоке. После череды сложностей получилось передать документы в шариатский суд, но из-за некорректного перевода документов женщинам было отказано. И вот, казалось бы, удача: второй шариатский суд разрешил передать детей матери. Однако та семья подала апелляцию и запросила условие — не вывозить детей за пределы Палестины. Так россиянки без места жительства в Вифлееме всё равно не могли забрать детей в Саратов. Они подали заявление еще раз и выиграли суд во второй инстанции. Теперь ждут апелляции — возможно, тогда данный конфликт решит Верховный шариатский суд.

— Время идет, и мы не знаем, где всё это время находятся наши дети, — рассказывает Светлана. — Сначала та семья говорила, что вывезла их в США. Мы спрашивали: «Почему вы не показываете их по видеосвязи?» Абдельрахман отвечал, что этого не хотят его родители: вдруг мы их сглазим. Потом родители вернулись в Палестину. Нам позволили видеть детей, и, судя по всему, всё это время они находились у родственников. Когда мы приходили на встречи, то чувствовали себя как в зоопарке. Моментально слетались все родственники и смотрели на нас как на обезьянок в клетке. Один на один с детьми не оставляли. Мальчики выглядят грязными, неухоженными, ходят в обносках. Говорят уже на арабском.

— Дети не забыли вас?

— Мы думали, что забудут, но нет. Каждый раз, когда мы уходили, они плакали. И мы не успели подать на запрет вывоза детей из страны. Понимали, что обстановка неспокойная, вдруг начнутся военные действия, надо будет бежать. А когда подали запрет, было уже поздно. Абдельрахман забрал сыновей, и сейчас они неизвестно где. По последней информации, в Турции. Неизвестно, живы ли они вообще. Он им сделал какие-то документы, у нас есть их номера, но они не пробиваются в официальных базах. И это тоже проблема: если неправильный перевод имени в транскрипции, то как состыковать, что речь идет об одном и том же ребенке?

Мама Лизы рассказывает, что победа русской матери в шариатском суде — это прецедент. Раньше таких примеров не было. Но, вероятно, этому поспособствовало то, что отец Абдельрахмана и его брат во время всех этих судебных перипетий оказались под уголовным преследованием.

— Мы подробностей не знаем, но семья считается неблагополучной. Они совершили какое-то преступление по местному закону, им теперь поступают угрозы, обещают сжечь дом. Дети живут в этих страшных условиях, а мы не можем ничего сделать. Как я понимаю, мама Абдельрахмана тоже не в состоянии смотреть за детьми хотя бы в силу возраста. Но она не может противостоять мужчинам. Его отец даже из тюрьмы давал указания: например, когда мы приходили на встречу с детьми, то не выпускать нас с ними на улицу. Отбирали телефоны и паспорта. Он говорил: «Эти дети — белые, они улучшают демографию. Поэтому не отдадим». Хотя изначально сказал: «Выиграете суд, и отдадим». Абдельрахман всегда шутил, когда родился старший: «Теперь у нас есть русский Путин, а ваш президент не доберется до нас».

— Что же все-таки произошло? Он же изначально не хотел детей, почему ситуация так изменилась?

— Таким образом он хочет сохранить семью, чтобы я к нему вернулась и мы жили все вместе, — отвечает Лиза. — Его раздражает тот факт, что я хочу, чтобы они жили со мной в России.

— Любовь прошла?

— Конечно, как после такого можно жить вместе? Если бы мы с ним жили в Палестине отдельно от родителей, был бы собственный дом, то еще что-то могло бы получиться. А не на родительском попечении, когда он не работал, а с его мамой сложно договориться. В Саратове у меня квартира, я сама себе хозяйка, у меня свой быт. Он изначально не знал, чего хочет. Я жила в неизвестности. То жить в Палестине, то в Америке, то в России. Ничего утвердительного. Я говорила: «Допустим, уедем в США, а там что? На что мы будем жить?» Говорила: «Уезжай, как встанешь на ноги, мы переедем». Но он не соглашался. Отвечал, что в этом случае я всё равно должна буду жить с его родителями.

— Он решил, что в России оставаться нельзя: здесь живут одни алкаши и наркоманы, — включается мама. — Что дети здесь не получат нормального воспитания. Хотя он тут учился, жил с нами. И что теперь? Я ему говорила: возвращайся. Но он сказал, что тогда останется без своих родных. Они его не поймут и не простят. Он очень боится их потерять. И стал совершенно другим человеком после последней поездки, его трудно узнать. Всё это время я думала, что это всё страшный сон.

— Что вы чувствуете сейчас? Печаль, разочарование? — спрашиваю у Лизы.

— Шок, наверное. Это всё было так неожиданно. До сих пор кажется, что сейчас он приедет, привезет детей… Я не жалею, что родила, что вышла замуж за араба. Он меня многому научил. Жалею только, что поехала туда во второй раз, когда всё было уже нестабильно.

— Что вы планируете делать дальше?

— Бороться за детей, — ответила мама Лизы.

— А снимать платок? Вы так и останетесь в исламе?

— Да, так и останусь, — кивнула Лиза.