Инвалид 42 года жил без паспорта: по документам он даже не родился

Больше 40 лет волгоградец Эдуард Муратов жил под именем человека, который в реальности никогда не рождался. Он долгие годы безуспешно пытался получить паспорт, а когда его парализовало после ранения, несколько лет не мог вернуться домой или получить минимальную медицинскую помощь. Журналисты V1.RU узнали, как человек почти полвека жил без главного удостоверения личности и почему некоторым людям приходится через суд доказывать государству, что они живы и существуют. Чтобы сохранить детали, рассказ Эдуарда мы передали от первого лица. «Больше я маму никогда не видел» Моя биологическая мама начала встречаться со своим будущим мужем еще в студенчестве. Тот учился на первом курсе Политеха, пока она уже оканчивала четвертый. Родители папы были выходцами из немцев Поволжья, и когда в конце 80-х начал подниматься «железный занавес», те уехали в Германию, где им выдали жилье. Отец после выпуска сразу уехал за ними, а мать осталась тут, работать на тракторном заводе. Когда я родился, ей пришлось уволиться, и комнату в рабочем общежитии, где мы и жили, она потеряла. Вместе с маленьким мной ее бы не пустили за границу, поэтому она решила пристроить меня к дальнему родственнику, который как раз женился. Завести детей они очень хотели, но обоим уже было за 40, и иметь своих не могли. Поэтому с радостью согласились за мной временно присмотреть. Мне тогда было не больше полутора лет, поэтому маму я почти не запомнил. Один раз она пыталась вернуть меня, звала с собой. А я отказывался. Не узнавал ее и жался к мачехе. Тогда я увидел настоящую маму в последний раз. «Хотели лишить родительских прав. Но их никогда и не было» Кровные родители назвали меня Эдуардом, на немецкий лад. Но для России 80-х имя было диковинным, поэтому приемные родители назвали меня Андреем. Фамилию и отчество дали по отчиму, чтобы не было проблем: если бы в опеке узнали, что они воспитывают чужого ребенка, то появились вопросы: а кто они вообще такие и где мои настоящие родители? А дела с документами решали на словах или «задним числом». От мачехи какую-то любовь я всё же чувствовал, а вот отчима своего недолюбливал. Он страдал от шизофрении и контузии, которую получил в 1943-м: во время бомбардировки Сталинграда в дом его семьи попала бомба, и он был единственным выжившим. В своей жизни он почти никогда не работал и жил за счет пенсии по инвалидности. Временами у него возникали бредовые идеи, которым мачеха полностью потакала. Например, когда он начал разводить голубей в квартире, то нам приходилось жить с этими голубями. Ненависть к нему проснулась в третьем классе. Как-то раз я прогуливал школу и не успел вернуться до звонка. Забегаю — а он стоит в фойе, пьяный. Увидел, что я с улицы зашел, и со всей силы ударил меня в нос, на глазах родителей и первоклашек. После этого в школе собирали педсовет, на котором решили лишить его родительских прав. Тогда-то впервые и выяснилось, что лишать их нечего: никаких прав на меня у них никогда и не было. Лишать меня даже приемной семьи в школе не стали, а отчима за случившееся на год упрятали в психбольницу. Тогда же мачеха решила выйти на пенсию и стала к нему ежедневно ездить. Дома я ее почти не видел: уезжала она на электричке рано утром и возвращалась домой уже затемно. Никто меня не контролировал, поэтому жить я начал, воспитываемый улицей. «Радовались, что едим не хлеб с кипятком» Тогда у меня появились первые проблемы с законом: на учете в детской комнате милиции я стоял с 12 лет, в основном за кражи. Такими же были мои друзья-одноклассники. Компанией мы ходили по дворам и постоянно искали, где и что можно стянуть. Воровали мелочь из автобусов, покупали на нее сосиски в тесте и газировку. Радовались, что едим что-то кроме хлеба с чаем. Не могу сказать, что мы голодали: на столе всегда был хлеб, а на плите супчик. Но мне, как подростку, хотелось чего-то большего, чем супчик. Хотелось и одеваться красиво, и кушать вкусно. Так как родители себе этого позволить не могли, а просить что-то я с детства не приучен, то никогда не ждал, пока родители мне что-то купят, оденут или обуют. Я всего добивался сам. Тогда мы с компанией обносили автобусы на автовокзале. Это было начало 90-х, кассы в привычном понимании не работали, и билеты водители продавали прямо на ходу, рассчитывая за наличку, которую возили с собой в чемоданчике. В кафе и туалет с ним никто не ходил: деньги водители оставляли в салоне, а автобус закрывали на ключ. Открытой оставалась только узкая форточка на окне. Взрослый человек туда бы не пролез, а мы в 12 лет могли. Забирались внутрь, выкидывали чемодан через окно, а потом вылезали сами и убегали в лесополосу неподалеку. Тогда я первый раз почувствовал вкус денег. Суммы с таких краж были внушительные: после одной удачной вылазки я мог позволить себе купить музыкальный центр. Любое мороженое, любой сникерс или пепси — всё это стало доступным. Но большие суммы я сам тратить не мог: каждому будет понятно, что таких денег у ребенка быть не может. Поэтому я их отдавал маме. Говорил, что заработал. Она никогда меня не расспрашивала и с радостью их принимала. Эти деньги копились, и в конце месяца она покупала для меня любую дорогую вещь, что попрошу. Не каждый мажор-одноклассник мог одеться на линейку 1 сентября так, как я. «Закрывали в лаборантской, наказывали ремнем». Школу я тогда перестал посещать совсем. Я ее особо и не любил. Умом понимал, что нужно получить аттестат, но знания считал не столь важными. Выходил из дома, шел в сторону школы, а прямо перед ней поворачивал направо — к автовокзалу. У меня уже были карманные деньги, поэтому я мог купить себе мороженого, пострелять в тире. Зачем мне нужна эта школа? Весь школьный дневник был в отметках о моих прогулах. Учителя мне ставили двойки, писали жалобы, но до мамы это никогда не доходило. У меня их было два: один для школы, весь «красный» от замечаний, а второй для дома. В нем я ставил себе хорошие оценки, а потом показывал его маме. А чтобы не задавала вопросов, давал каждый вечер какую-то денежку. Уличная жизнь уже вошла в привычку. Когда учителя поняли, что жалобы в дневнике не работают, то пошли на принцип: подкараулили мать возле дома и рассказали ей обо мне всё, как оно есть. Она пыталась меня перевоспитывать: ходила со мной в школу, сидела со мной на уроках. Но ни она, ни учителя для меня уже не были авторитетом. Мог спокойно встать посреди урока и уйти. Я уже никого не слушал. Из-за прогулов в школе меня оставили на второй год. Чтобы повлиять на таких, как я, решили организовать «класс коррекции». Это была уже середина 90-х. Собрали там человек пятнадцать, включая меня. Были там и мальчики, и девочки — самые неуправляемые дети из школы. Классным руководителем у нас поставили мужчину, который начал заниматься с нами физическим воспитанием. Каждую пятницу он проводил с классом «профилактическую беседу»: просматривал школьный журнал, и за каждую двойку или прогул нас наказывали. Провинившегося ученика старшеклассники заводили в лаборантскую и начинали лупить ремнем. «Выйдя из тюрьмы, ты чувствовал свой авторитет» Так меня приучили ходить в школу, но от воровства меня отучить не смогли. И чем старше становился — тем серьезнее оно было. На автовокзале тогда нашу компанию уже знали в лицо, поэтому проход туда был закрыт. Поэтому красть мы начали уже из магазинов и промышленных складов. Поймали меня по-серьезному, когда мне исполнилось 14 лет, за кражу со скобяного склада. К нему мы сделали подкоп под забором и регулярно таскали оттуда ящики. Работал этот способ так долго, что подкопом успели воспользоваться человек 40, прежде чем нас раскрыли. А раскрыли нас из-за моего подельника. Поссорились мы с ним как-то на квартире, я его сильно толкнул, а он не удержался и упал с балкона. Получил перелом и сотрясение. Его забрали в больницу, а потом в милицию. Там он во всем и сознался. Дело было настолько большим, что следствие шло 1,5 года. Заводили его на меня по вымышленному имени. В те времена не было никакого контроля, особенно за документами, поэтому в картотеку записали исключительно с моих же слов, и к этому же имени уже привязали снимки и отпечатки, так что на суде ни у кого вопросов не возникло. Колония людей в те времена никак не исправляла. Криминальная романтика захлестнула многих, и, выйдя из тюрьмы, ты, наоборот, чувствовал себя авторитетнее, словно частью этой системы: люди осознанно шли на криминал, понимая, чем это грозит. Как раз тогда я познакомился с наркотиками и уже ничего не гнушался. Квартирные кражи, угоны — ввязывался во всё, что могло принести деньги. «Начал понимать, что я — это не я» Осознание, что пора меняться, пришло после второго срока в колонии. Родственники решили на меня повлиять, мол, «заведешь семью — будешь меньше о плохом думать». Так, в общем, и получилось: когда родился ребенок, я стал зарабатывать первые честные деньги. С детства я увлекался машинами и любил покрутить гайки, поэтому стал заниматься ремонтом и перепродажей битых авто, а когда получил права — стал работать маршрутчиком. С будущей супругой я познакомился через знакомых. Встретились мы единожды, на Новый год, и ничего серьезного не планировали. Но спустя время выяснилось, что она забеременела, а аборт ей был противопоказан по медицинским показаниям. На меня уже начали давить, поэтому я, как добропорядочный гражданин, сделал ей предложение, и мы съехались. Тогда же я впервые узнал, что зовут меня не Андрей, а Эдуард. Я попросил мать отдать мне свидетельство о рождении, а она сунула мне ксерокопию с документом на, как мне казалось, чужое имя. Начал ее расспрашивать, а она упирается, мол, «это всё, что мать оставила с тобой». Хотя было видно, что ксерокопия свежая и делали ее не в 80-е. Она прекрасно знала, что я не случайный подкидыш, но почему-то всячески не хотела мне об этом рассказывать. С того момента я начал понимать, что я — это не я, но продолжал записывать себя везде как Андрей. Это было гораздо проще, чем доказывать что я какой-то Эдик, которого никто не знает и не видел никогда в жизни. Хотя из документов на личность Андрея у меня были только водительские права, школьный аттестат и военный билет, имя в которые вписывали с моих слов. Те три с половиной года, что мы жили с супругой, были для меня самыми чистыми. Я не пил и не употреблял, всегда торопился домой к жене и детям, нес всё заработанное домой. Но потом грех меня совратил — я ей изменил. Когда это случилось, я честно во всем ей признался. А когда разошлись — снова пустился во все тяжкие. «Начинаю хрипеть, захлебываться. Пытаюсь звать на помощь» Так получилось, что после очередного освобождения по УДО у меня было несколько эпизодов хулиганства. По правилам за три нарушения тебя отправляли обратно в колонию. И когда меня уже начали искать, я быстро сориентировался, что надо уехать из города. Знакомый посоветовал ехать в Калмыкию: в те времена там можно было спокойно и безопасно отсидеться. Там я обосновался на несколько лет, работал механизатором на ферме несколько лет, пока сельская жизнь не опостылела. Когда я понял, что меня уже не ищут, то собирался уехать обратно в Волгоград. Уже начал готовиться к отъезду, как к нам привезли двух новеньких. Оба калмыки, которые любили выпить. Оба поначалу были на позитиве, за ЗОЖ и против алкоголя. Но через два дня один из них напился. Я его при всех за непристойное поведение отчитал, и остальные, тоже калмыки, меня в этом поддержали. Потом спокойно разошлись, поужинали и начали готовиться ко сну. Начинаю дремать в кресле, как чувствую сзади укол. Все ощущения сразу же пропали: я не мог пошевелиться, ни даже открыть глаза. Начинаю хрипеть, захлебываться и сползаю на пол. Пытаюсь кричать, позвать на помощь, но получается только еле-еле шептать. Оказалось, что тот калмык ударил меня ножом. Уже потом я узнал, что своим поступком я, по сути, лишил его чести: у калмыков считается серьезным оскорблением, если младший по возрасту делает замечание старшему. Он дождался, когда я усну, и решил мне таким образом отомстить. «Соседям спать не давал, кричал от боли» На скорой меня сразу же увезли в Элисту. Там уже выяснилось, что он попал ножом в нервный канал: из-за этого одну половину тела у меня парализовало полностью, а вторая еще могла двигаться, но ничего не чувствовала — могли хоть резать без наркоза. Но на тот момент двигать мог только головой. Невролог даже не обнадежил: сказал, что ходить смогу минимум через год. А может, и никогда в жизни на ноги не встану — как повезет. Жить дальше после такого мне уже не хотелось. Первые дни боли были адские: кричал я так, что соседи спать не могли. Ни страховки, ни денег для оплаты лечения у меня не было. Не было даже паспорта — в любой момент меня могли просто выкинуть на улицу. Благо, что хозяин фермы, где я работал, меня не бросил: покупал нужные лекарства и оплачивал мое койко-место в больнице. Лечили меня там где-то месяц, пока у меня не кончились заработанные деньги. В больнице меня оставлять больше не могли: нужно было или пристраивать меня куда-то, или везти в Волгоград. Перевозка на скорой из Элисты стоила очень дорого, а ухаживать за мной было некому. Кому я такой нужен: только с ложечки ем и хожу в подгузник? «Ставили передо мной тарелку, через полчаса уносили» В таком состоянии меня увезли в интернат для бездомных. Находился он в загородном селе и был разделен на два корпуса. Первый — для тех, у кого есть документы и государственная пенсия: там и кормили трижды в день, и сиделки с санитарами круглосуточно дежурили, и памперсы с лекарствами давали. А во второй заселяли таких, как я, — всех, у кого нет дома, денег и даже паспорта. Привезли меня в спецприемник, занесли на простынке в полуподвальное помещение и бросили на кровать. Было начало октября, в комнате +10 градусов, а на мне — только тонкая простынка, которая просвечивается под лампой. Сиделки бывали там только по будням, и ухаживать за мной эти два дня было некому. Менять подгузник и кормить меня тоже никто не собирался: старик с соседней палаты просто ставил рядом со мной тарелку с едой и через полчаса уносил ее обратно. Дожил я до понедельника, с высокой температурой и матрасом, который подо мной начал булькать и хлюпать. У руководства как раз обход, целая делегация пришла. Единственное, что у меня с собой было, — планшет, с которым меня привезли. Когда ко мне зашли, я кое-как на них направил камеру, будто снимаю, и начинаю угрожать, что видео со всеми ужасами, что тут происходят, сейчас улетит в интернет. Они от такого опешили: видимо, привыкли к беззащитным бездомным бедолагам, которые под конец жизни готовы были чуть ли не зерно жрать вместо нормальной еды. Прошел всего час, и ко мне забежали две медсестры с кучей лекарств, начали лечить — хотя до этого говорили, что за бесплатно для меня нет даже анальгина. «Заплатил ей, чтобы помогла покончить с собой» Тогда же я начал приходить в себя. Через неделю меня перевели в общую палату и всё стало вроде бы налаживаться. Но то беспомощное состояние, в котором я был, не давало покоя. Господи упаси остаться в таком заведении парализованным до конца жизни. А ведь к этому всё и шло, ни один врач не давал мне положительных прогнозов. Я понимал, что такую жизнь дальше жить не хочу, поэтому задумал покончить с собой. Ко мне в палату ходила одна и та же санитарка. Любила она выпить и постоянно пыталась у всех занять денег. У меня с собой еще с больницы осталось немного, и я ей предложил заплатить, если она принесет мне то, чем я могу свести счеты с жизнью. Деньги та взяла, и я ждал, что скоро она вернется. Но она, слава богу, этого не сделала, а сразу пошла к директору и обо всем доложила. Тот, когда узнал о моих намерениях, даже начал ко мне по-другому относиться. Я ведь не то что ходить, сидеть сам не мог. Когда меня держали на руках, ногами на пол не мог опереться — висел, как сопля. А он сразу же пришел и начал меня стимулировать. Дал ходули, инвентарь лечебный, а потом и коляску инвалидную. Тогда я и начал понемногу восстанавливаться, и уже мог сам на ней кататься, ногами отталкиваясь назад. «Первый паспорт получил в 42 года» Оставаться надолго там не собирался. Даже в общих палатах для бездомных условия были ужасные. Там не было даже водопровода, иногда неделями не было возможности помыться: то воду не привезут, то санитарка в запой уйдет, то бойлер сломается. Прожил я в интернате где-то год и решил ехать в Волгоград. Паспорта у меня всё еще не было, поэтому мне дали справку наподобие тех, которые делают при потере документов. Я взял такси, и с ней уже поехал в приют в Волгограде. Там начал ходить на реабилитацию, попал в «Дом милосердия», где мы начали собирать документы на паспорт, чтобы нормально оформить мне пенсию. Заполнили анкету и стали ждать. Год пытались чего-то добиться. Приходим как-то выяснять, что и как, а нам говорят: «Андрея Монанко не существует». Я спрашиваю, как это? «А вот так. Такого человека в России никогда не рождалось. Вообще». На тот момент на руках как раз оказалось свидетельство о рождении на имя Эдуарда. Сестра нашла его в старом доме, где делала ремонт после смерти мачехи: грузчики нащупали его в матрасе, когда выносили старую мебель на помойку. Поэтому было решено юридически заверить, что Андрей и Эдуард — это один и тот же человек. Для этого нам через суд нужно было подтвердить факт моего проживания на территории РФ до принятия закона о гражданстве. Как раз начался ковид, всех закрыли на карантин, и попали мы туда только через год. Повезло, что судья был лояльный, и смог прочитать это сумасшествие. Вы просто представьте, что к вам приходят люди, которые просят подтвердить, что человек по имени Эдуард — это на самом деле Андрей, которого по факту не существует, но он жил 40 лет и не знал, что он Эдуард. Документ мы получили, пошли в паспортный стол, и там оказалось, что в документах для суда была опечатка. Мы опять пошли в суд, еще полгода ждали заседания и чудом попали на того же судью, что слушал нас в первый раз. Лишь после этого, в свои 42 года, я впервые в жизни получил свой паспорт. «Андрей — не первый и не последний» По словам руководительницы приюта «Дома милосердия» Арпине Акоповны, случай Эдуарда хоть и уникальный, но далеко не единичный. Из своей практики она рассказывает, что сталкивалась с десятками людей, которые в прошлом лишились документов, а сейчас не имеют возможностей восстановить их. — Где-то треть наших обитателей живут с таким вот временным удостоверением личности, получая по нему пенсионные выплаты, потому что нормальных документов сделать не могут. Некоторые, к примеру, являются гражданами Украины, и документы им нужно получать из другого государства. А как это сделать, если у нас нет с их ведомствами почтовой связи и на запросы нам никто не отвечает? Наиболее распространенные случаи, с которыми сталкивалась в своей практике Арпине, — бывшие граждане СССР, которые по своей вине или в силу обстоятельств не сменили советский паспорт на российский. — Кто-то осознанно не принимал гражданство, а кто-то не придавал важности потере паспорта. И где теперь им найти документы, подтверждающие личность? Представляете, сколько таким бабушкам и дедушкам нужно денег, чтобы ездить по родным местам, искать свидетелей и собирать доказательства? «Не могли похоронить 10-летнего мальчика без документов». Случаи, когда люди не получают документ о своем рождении, хоть и единичны, но вполне имеют место быть. С одним из таких в своей практике столкнулся сотрудник аппарата уполномоченного по правам человека Волгоградской области Юрий Корзеев. — Был случай, когда мама в силу определенных обстоятельств не оформила свидетельство о рождении на сына. Ребенку было около 10 лет, когда он погиб в результате несчастного случая, и долгое время не получалось документально установить его личность. Ситуацию тогда удалось урегулировать, но всё это время из-за формальностей мальчика не могли достойно похоронить. Как поясняет Юрий Корзеев, восстановить документы чаще всего не составляет труда. Обычно этим занимается миграционный отдел полиции, и в рядовых случаях обходится без судебных разбирательств. — Прежде всего нужно обратиться в правоохранительные органы, это их компетенция. По вашим рассказам, предоставленным документам и свидетельским показаниям они начнут проводить проверочные мероприятия. И если изложенное вами найдет подтверждение и не выйдет за рамки правового поля, то по ее результатам принимается решение о паспортизации. Если же сведения недостоверные и подлежат углубленным разбирательствам, то процесс может затянуться. «Документы могут не соответствовать друг другу». Как поясняет адвокат Виталий Григорьев, гораздо труднее восстанавливать документы, когда на руках нет юридических доказательств того, что человек родился: если ему по какой-то причине не выдали свидетельство или, как в случае Эдуарда, оформляли документы на совершенно другое имя. Тогда уже придется обращаться в суд. — Такое часто происходит при усыновлении детей и оформлении опекунства. Установление факта — не самая сложная процедура, если человек вел социально активную жизнь. Для нее приводят в суд нескольких, одного-двух, знакомых и плюс документы, которые когда-то были оформлены на другое имя, к примеру запросы в школу или институт, подтверждающие факт, что человек там учился. С подобными случаями, по словам Виталия Григорьева, чаще всего обращаются родственники пожилых людей, у которых нередко обнаруживаются ошибки в документах, из-за которых возникают трудности при оформлении наследства. — После смерти людей преклонного возраста часто выясняется, что у них документы абсолютно не соответствуют друг другу: начиная от ошибок в датах рождения и заканчивая опечатками в именах, — рассказывает адвокат. — Происходило так из-за того, что раньше не было такой строгой отчетности, и детям могли выдавать свидетельство о рождении лишь спустя четыре или пять месяцев после родов. К тому же люди, сидящие в сельских паспортных столах после войны, не отличались грамотностью, так как в школах многие не учились. Поэтому могли делать опечатки или записывать имена на слух: допустим, не «Мария», а «Марья». «Честно сказать, стыдно» Что касается Эдуарда, то сейчас он продолжает жить в «Доме милосердия» и активно занимается реабилитацией. Спустя почти полвека ему удалось выйти на след кровной мамы в Германии, но связаться с отцом до сих пор не получилось. — Как я знаю со слов родственников, отец не в курсе, что я живой. Чтобы попасть в интеллигентную семью и не сойти за деревенщину, моя мама прикинулась, что она сирота из детдома. Сама она умерла в 2014 году, но в Германии родила еще детей, моих кровных братьев. Я пытался выйти с ними на связь, но те не хотят со мной общаться. Как мне пояснили родственники, отец мой владеет в Германии транспортной компанией, и если узнает, что я жив, долю в наследстве братьям придется делить со мной.