«Представляю, как ей было страшно». Уральский миллиардер Антон Баков — о смерти супруги и новой жизни после траура

Уральский бизнесмен и в прошлом знаменитый политик Антон Баков пережил большое горе. В июле ушла из жизни его супруга Марина, в браке с которой они прожили тридцать пять лет и вырастили четверых детей. Спустя пять месяцев он рассказал корреспонденту E1.RU, как справляется с горем и что будет делать в новой жизни, которую ему приходится начинать. Беседа состоялась незадолго до Нового года и за несколько дней до юбилея предпринимателя.

— 29 декабря вам исполнится 60 лет, и так вышло, что юбилейный год стал для вас самым тяжелым: ушла из жизни ваша супруга, с которой вы прожили 35 лет. Полагаю, сейчас не до подведения итогов?

— Конечно, смерть моей жены сбила и спутала все жизненные планы. Сейчас фактически начинается новая жизнь, которую я совершенно не планировал начинать. Так получилось, что всякий человек в своей жизни проходит через разные этапы, разочарования. Вот последнее мое разочарование — это израильская медицина.

К сожалению, всё-таки жену я потерял, как ни старался этого не допустить. Так что даже отмечать 60 лет нет никакого настроения.

Может быть, уже 61 отмечу. Потому человек — такое создание, что всегда выживает и вслед за разочарованиями всегда приходят какие-то очарования, появляются какие-то новые цели, начинаются новые этапы.

Но я очень благодарен детям и вижу, что мы с Мариной создали очень хорошую семью. Они меня не бросают, постоянно навещают или звонят, например, из Рима, с Настей у нас ежедневный, как это называется, зум.

— Кажется со стороны, что Марина Германовна не была тем человеком, который находился в тени сильного супруга, который приносит деньги в дом. Она везде успевала: и в бизнесе, и в хозяйстве, и в воспитании детей.

— Да, а еще поддерживала квалификацию, она же переводчик-синхронист. Ей довелось переводить переговоры с президентами и с премьер-министрами в разных странах. Я думаю, что она во всех сферах жизни добилась каких-то успехов. Жаль.

Я вспоминаю, как мы с ней шли по набережной в Тель-Авиве, а рядом шли ветхие-ветхие старички. И Марина говорит: «Вот мы с тобой так же когда-нибудь…»

— Тридцать пять лет — долго. При этом вы оба очень деятельные. Как удалось сохранить отношения? И это в то время, когда разводов почти столько же, сколько свадеб.

— Мы прошли через разводы, для нас обоих это второй брак. У нас есть дети от первого брака, ее дочь Алена, Илья, мой сын от первой жены Ольги. Что я могу сказать: я никогда не считал жену тылом, всегда говорил, что это фронт, и на этом фронте надо стараться ничуть не меньше, чем на всех остальных жизненных фронтах.

Да, действительно, удалось вырастить хороших детей. К маю у нас будет 11 внуков. Так что некоторые жизненные задачи мы решили.

С Мариной мне, конечно, повезло, и все мои успехи, за исключением студенческих лет, получение Ленинской стипендии и так далее связаны с Мариной.

— Она вас подталкивала, говорила «давай-давай-давай», чтобы вы не ленились?

— Нет, но она не говорила мне «стой-стой-стой». И, конечно, я представляю, какого ужаса она натерпелась. Потому что, в общем, в силу некоторых особенностей моего характера и воспитания я повоевал в этом городе с большим количеством могущественных людей. И то, что у меня голова осталась на плечах, это только отчасти моя заслуга, отчасти еще и везение.

И я представляю, как ей было страшно, но, пожалуй, если характеризовать ее одним словом, я бы сказал, что она была очень храбрая.

— Вы сказали, что построите фамильный склеп. Эта идея пришла к вам после ухода Марины?

— С самого начала было просто невозможно: мы похоронили родителей, она своих, я своих. Но когда ездишь по шести кладбищам вокруг Екатеринбурга, то получается, что попадаешь туда в лучшем случае раз в год, чтобы навести порядок. Появилась мысль, что надо сделать это более доступным.

Не хочется расставаться, тем более Марину привезли сюда из Израиля уже после кремации, в урне. Поэтому есть возможность построить небольшой мемориал. Я вижу это как павильон, в который можно зайти, поставить живые цветы вне зависимости от времени года, где что-то можно посадить. Мы любим садоводство, у нас два шикарных летних сада.

— Вы сделаете мемориал на месте фонтана?

— Нет, не наверху. Я решил сделать его поближе, чтобы павильон могли посетить и посторонние. У Марины было много знакомых.

— Марина Германовна скончалась от рака. Это первая ситуация, когда вы столкнулись с онкологией у близкого?

— Что такое рак, мы знаем очень хорошо. У меня тесть умер от рака. Масса других родственников умерли от рака. И я умру от рака, если не умру от чего-нибудь другого раньше. Это же вполне естественно.

— Вы сказали, что теперь начинается новая жизнь, и эта новая жизнь будет как раз в кругу семьи. Уже без громких проектов, как раньше?

— Как без громких проектов? Нельзя же уйти от себя, всё, что сделано, догоняет. Два года назад я подавался на патент по никелю, получил его. А какое практическое применение это будет иметь? У нас на Урале погибла никелевая промышленность. Я думаю, что нашел технологический способ ее возродить. Сейчас придется этим заниматься.

— Вы построите никелевый завод? Получается, возвращаетесь в металлургию, как раньше, когда руководили метзаводом в Серове?

— Никогда не уходил. Вот у меня на полке рядком стоят три кандидатские диссертации: моего отца, моего тестя и моя. Мы сейчас боремся, правда, пока безуспешно, за никелевое месторождение Еловское под Серовом. Оно заброшено последние 8 лет, но, на мой взгляд, люди должны иметь рабочие места. Месторождение надо разрабатывать, металл надо плавить.

— Завод будет там же?

— Хотелось бы, да. Тем более что там ситуация напряженная сейчас. Как известно, Богословский алюминиевый завод приказал долго жить (это не так, в пресс-службе РУСАЛа сообщили, что предприятие развивается и там работает 4 тысячи человек. — Прим. ред.), у Серовского ферросплавного завода большие проблемы.

— Сколько это потребует вложений? Вы на свои средства планируете открывать предприятие?

— Я думаю, что на свои никто такого сейчас не сделает. Буду привлекать средства, собирать, искать соинвесторов. Конечно, хотелось бы частного государственного партнерства, о котором так много говорят. Только за лицензию на недропользование запрашивают 4 миллиарда рублей — это взнос за участие в конкурсе на месторождение, который, возможно, удастся не платить в таких объемах при частно-государственном партнерстве.

— Только за участие 4 миллиарда?

— Да. А на некоторые письма чиновники просто не отвечают. Я говорю не про областные власти. С губернатором пока не общался на эту тему, ни с Куйвашевым, ни тем более с Паслером. Уверен, что без поддержки губернатора не обойтись. В любом случае это тот, кто сидит на месте, ближе к людям, volens nolens приходится о людях заботиться.

— Насколько этот проект близок к реализации?

— Я получил патент — уже хорошо. То, что от меня зависит, я делаю. Хотелось бы довести до конца задуманное, потому что это единственная, наверное, достаточно распространенная руда, но ни одного разрабатываемого месторождения вообще на Урале. И очень жаль, что закрылось три завода за последние годы. Наш — Режникель, Уфалейский никелевый и Южно-Уральский. Было всего три завода, которые работали с этим типом руды, и ни одного не осталось.

— В следующем году государство поднимает НДС до 22 процентов. Как в связи с этим поведет себя бизнес?

— Дело не только в НДС, дело в том, что страна проводит достаточно затратные работы, назовем их так, в районе то ли бывшей Украины, то ли будущей России.

Страна взяла на себя очень большие обязательства, и, соответственно, тришкин кафтан несколько заголяется. В одну сторону потянешь, значит, другая какая-то окажется не прикрытой. На всё денег, конечно, не хватает. Отсюда рост цен, отсюда ухудшение жизни людей. Но люди не возражают, дай бог им здоровья.

— В 2020 году вы говорили в интервью E1.RU, что во время коронавируса смогли хорошо заработать, «много денег упало с неба». А сейчас кто остается в шоколаде, а кто в убытке?

— В шоколаде остаются те, кто имеет непосредственный доступ к получению денег, а убытки несут те поставщики и подрядчики, с которыми, естественно, стараются не рассчитываться. Есть цепочки производства, кидают смежников, это вполне естественно. Но бюджет кому-то платит хорошо, кому-то платит совсем плохо.

Всё это, как и при социализме, превращается в личный фактор. Если ты лично можешь пойти и выбить деньги, договориться, то у тебя всё будет хорошо.

— Эпоха красных директоров возвращается?

— Естественно. Чудес-то не бывает. Можно умереть на работе от инфаркта и не выполнить план, а можно поехать в Москву, подарить стиральную машину «Малютка» или что-то побольше — и тебе план скорректируют, и уже не надо умирать от инфаркта в директорском кресле.

— Думаю, в такой ситуации все предпочтут второй вариант. Мы встречаемся 9 декабря. Это Международный день борьбы с коррупцией.

— Масса русофобских праздников по всему миру, их злонамеренно отмечают. Мне кажется, что сегодня, да и большую часть истории, основой российской государственности была коррупция.

— Между тем глава Следственного комитета Александр Бастрыкин по случаю такого дня опубликовал статью в РБК, в концовке которой поставил такую задачу: «Мы должны прийти к тому, что для каждого, и особенно для каждого госслужащего, коррупция станет неприемлемой с точки зрения личной системы ценностей». Как это перевести с языка главного следователя на русский?

— 17 сентября 2023 года мы написали письмо заместителю руководителя Роснедр Гермаханову Асламбеку Асхатовичу — никакой коррупции, просто письмо. Ответа на него мы не получили до сих пор. Возможно, если бы была какая-то коррупция, наверное, нам бы что-нибудь ответили. И, может быть, даже положительно решили бы вопрос.

— Интересно, то есть коррупция, по-вашему, остается смазочным механизмом в работе бизнеса и государства?

— Я бы даже сказал, горюче-смазочный механизм, потому что это единственный движитель, который я сегодня вижу.

— Как же тогда понимать эту статью о борьбе с коррупцией?

— Каждый человек имеет право на самокритику.

— Несмотря на коррупцию, как бизнесмен во что бы вы рекомендовали вкладывать деньги сейчас? Тем, у кого они есть?

— Я не экономист и уж тем более не специалист по чужим деньгам. Мой старший сын Илья — экономист, он сказал, что сегодня самый лучший вариант — ни во что не вкладывать. Конечно, это потерянное время, годы, но у него еще их много впереди.

— То есть лучше положить сбережения — и пусть себе лежат? А где? В банках? Или под подушкой?

— Как вы знаете, в нашей семье они лежат в земле, в прямом смысле.

— Но землю-то не купишь сейчас, да? Или купишь?

— Почему? И купишь, и продашь.

— А как сейчас она продается?

— Какая-то очень дешево, какая-то очень дорого. Зависит от сетей, коммуникаций. Люди продолжают строить, ищут лазейки, не всегда получается. Во всяком случае, нельзя сказать, что мы выйдем сейчас на улицу и купим у судебных приставов огромное количество квартир за копейки от девелоперов-банкротов. Такого я пока не вижу.

Все продолжают накручивать цены и делать вид, что жизнь двигается дальше. Я считаю, что это единственная верная стратегия.

Был такой суперизвестный менеджер Ли Якокка. Он возглавил Chrysler, сказал, что эта компания убыточна, подготовил и провел ее банкротство. И дальше позиционировал себя всю жизнь как человек, который спас Chrysler, который подписал соглашение о рассрочках и отсрочках с тысячами кредиторов.

Но злые языки утверждают, что если бы он тихо трудился и не поднимал бы шум, то Chrysler продолжал бы работать без банкротства и последующих слияний и поглощений. Но в этом случае Ли Якокка не стал бы самым знаменитым менеджером автомобильной промышленности XX века.

— Итак, стоит ли инвестировать в землю?

— Если это просто земля, которую надо просто пахать, то надо считать, сколько будет стоить горючее весной и осенью, сколько будут стоить продукты. То есть мы перемещаемся в зону очень большой неопределенности. Но опять-таки, если вам выдадут господдержку, как, например, некоторым известным нашим компаниям, которые добились успеха, несмотря на сложную ситуацию в сельском хозяйстве, то однозначно надо брать.

Если без господдержки, то вряд ли. А если земля под застройку, то надо смотреть. Если возле Екатеринбурга, вы сможете оттуда ездить на работу и возвращаться домой обратно, то да. Много людей живут в пригородах.

— Губернатор Евгений Куйвашев руководил Свердловской областью 13 лет. Можете назвать главную его заслугу и главный провал в этой должности?

— Его главная заслуга в том, что он никогда не воевал со мной. Я за это искренне благодарен. Давно не было у нас в области таких губернаторов. Спасибо, он дал мне счастливое, золотое время, когда меня никто не трогал. Я, соответственно, никого не трогал тоже.

— Ну а новый глава области, Денис Паслер, — чем ему стоит заняться в первую очередь, как по-вашему?

— Он опытный губернатор и уже знает, что можно, а что нельзя сделать, поэтому я надеюсь, что он выберет несколько проектов, которыми реально сможет заниматься. И я, конечно, очень хотел бы, чтобы возрождение никелевой промышленности Урала стало одним из таких проектов.

— С прошлого года в России происходит национализация отдельных крупных компаний. В Челябинской области это коснулось даже бизнеса бывшего губернатора Юревича, в Свердловской области забрали в пользу государства активы Артема Бикова и Алексея Боброва. У вас есть объяснение, почему и зачем это делается?

— Многие перепечатали отрывок из отчета Счетной палаты, которая выявила, что только 8 процентов изъятого вовлечено в хозяйственный оборот. И даже нельзя сказать, что национализацию проводят, чтобы кто-то конкретный получил эти активы. Казалось бы, логично, что у каждого такого поглощения должен быть заказчик.

— Справедливо ли, когда забирают много лет работающие компании под предлогом того, что собственники когда-то незаконно их получили?

— Меня давно уже не волнует справедливость, я понимаю, что справедливости нет и она невозможна. Но вообще у государственного деятеля, как у врача, должен быть главный принцип — не навреди. То есть, ну если они смогут (кстати, кто — они?) и всё будет процветать, это один вопрос. Если нет — другой.

— Вы переживаете, что по такому же принципу могут прийти к вам и сказать: ага, он получил что-то не по закону — и заберут всё?

— Или найдут у меня случайно наркотики или два патрона. Мало ли что в карман можно положить. Я из-за себя не переживаю, потому что всегда так было. Жизнь в России была всегда сопряжена с рядом опасностей, к которым мы за 60 лет уже привыкли.

— Как поживает ваш проект «Романовская империя»?

— Мы продолжаем этот проект, он остается виртуальным. К сожалению, пока не приходит в реальность. За время работы над ним мы узнали, что многие проблемы, которые существуют в России, есть и в других странах, даже в маленьких. А казалось бы, они более управляемые и правительство должно стоять ближе к населению.

Но всюду одни и те же болезни: бюрократия, стремление ничего не сделать, не брать на себя ответственность. И я, кстати, гораздо лучше стал относиться к российской бюрократии, познакомившись с бюрократией иноземной. Например, я шесть раз встречался с премьер-министром Антиго и Барбуды Гастоном Брауном. Я трижды встречался с президентом Кирибати Танети Маамау. Я встречался с двумя президентами Македонии и так далее. Каждой такой встрече предшествовала большая работа с их подчиненными, с министрами, с правительством, было написано огромное количество бумажек. Но закончилось всё это пшиком.

Сейчас мы можем к этому вернуться. Время у меня пока есть.

— Исторический дом, в котором жил ваш прадед, псаломщик Топорков, ждет реконструкция, в прежнем виде его мы больше не увидим. Что чувствуете по этому поводу?

— Для фестиваля «Том Сойер» его очень красиво раскрасили. Как-то раз я даже попал внутрь этого дома. Я в нем не родился и не рос, но моя мама получила его в наследство. Она продала часть этого дома, купила мебель и на извозчике привезла ее к бабушке.

— У вас была возможность выкупить этот дом?

— Возможность, конечно, была, а желания не было. А что с ним делать? Жить в деревянном доме, который по площади в три раза меньше, чем эта квартира? Сносить дом предков, чтобы построить на его месте другой, мне не хотелось, это неправильно. Думаю, что, если бы деду моего деда сказали, когда он строил дом, что тот простоит до XXI века, он бы очень сильно удивился. Я не сожалею. Это история семьи, но не моя личная история.

— А как вам нравится то, что с Екатеринбургом происходит, как он сейчас развивается? У меня случается, что я не узнаю некоторые улицы — так сильно они изменились за последние пару десятилетий.

— Это говорит только о том, что мы слишком долго живем. Даже город за это время стал другим. Я не то чтобы в восторге, но и не осуждаю, как развивается Екатеринбург. Всё закономерно. Выгодно застраивать — начали влезать в этот бизнес, началась уплотнительная застройка. Конечно, раздражает, что не занимаются проблемами пробок, например.

— Выделенки делают.

— Основной итог этого — в результате появления выделенок по ним перестают ездить.

— Вы совсем не верите в урбанистов, которые говорят, что это спасение от пробок?

— Вообще не верю. Все эти проблемы для старых городов существуют везде, но у нас они стоят наиболее остро. Ведь было огромное количество мест под стоянки. Тот же «Континент» должен был стать многоэтажной автостоянкой. Но это бизнес-центр. Коррупция, о которой мы уже говорили, позволяет превращать автостоянки в бизнес-центры, и кто-то на этом заработал.

Антон Баков в 2003 году остановился в шаге от должности губернатора Свердловской области — проиграл второй тур выборов Эдуарду Росселю. Почитайте, как сложилась судьба других кандидатов в губернаторы Свердловской области. У Антона Бакова был частный музей на улице Тургенева, он посвящен императрице Екатерине I. В 2018 году он лично водил по нему экскурсии.