Почему женщины убивают? Интервью с королевой тру-крайма Сашей Сулим

В Свердловской области следователи стали повально раскрывать уголовные дела по преступлениям, которые были совершены 20–30 лет назад — правда, наказать виновных удается далеко не всегда. О том, почему так происходит, мы поговорили с известной криминальной журналисткой, тру-крайм-блогером и автором книги «Безлюдное место: как ловят маньяков в России» Сашей Сулим.

— Совсем недавно раскрыли дело против серийного маньяка Сергея Паукова, который орудовал в разных регионах, в том числе и в нашем. В 1998 году он жестоко убил женщину из Богдановича. Дело-то раскрыли, но в итоге его прекратили…

— За давностью лет?

— Да. Почему это происходит? Зачем раскрывать дела, которые потом всё равно прекращают?

— Вопрос, зачем это нужно, наверное, всё-таки не ко мне — я же не следователь и никогда в этой системе не работала. Мне кажется, что, во-первых, если дело было не закрыто в те годы, когда его возбудили, и оно до сих пор значится нераскрытым, с ним нужно что-то делать. Во-вторых, сейчас очевидно идет большое развитие экспертиз, появились камеры видеонаблюдения и другие технические средства, которые упрощают поиски и установление виновных в преступлении.

Что касается процедуры по закрытию уголовных дел, то так работают уголовный и уголовно-процессуальный кодексы. Они принимались официально, и тут уже просто факт, что какие-то дела имеют сроки давности, какие-то не имеют, и эти сроки давности разнятся.

— Можно ли говорить, что сейчас маньяков стало меньше, чем было те же 20−30 лет назад? Если да, то почему?

— Я не знаю, потому что эта статистика непублична — это во-первых. Во-вторых, то, что было возможно раньше для серийных преступников — совершать нападения, убийства, изнасилования на протяжении многих лет — сейчас стало проще отследить благодаря техническому развитию (это и камеры, и биллинги).

— Давайте поговорим про домашнее насилие. Недавно под Екатеринбургом мужчина накинулся с ножом на свою сожительницу на глазах у детей за то, что она вовремя не приготовила ему ужин, когда он вернулся с работы. Она предала эту историю огласке, а через несколько дней рассказала, что помирилась с этим извергом. Говорит: «Он теперь не пьет, ходит к психиатру, у него всё хорошо, мы живем дальше». Почему так происходит, почему женщины возвращаются к агрессорам?

— Я желаю этой женщине, чтобы ее мужчина действительно продолжал ходить к психиатру и завязал с алкоголем, если алкоголь был виной домашнего насилия. Это частная история, но, конечно, каждая история уникальна, и мы не знаем, как там дальше всё развернется.

Если говорить в общих чертах, то, к сожалению, история с домашним насилием осложняется тем, что это делает не какой-то незнакомый человек, а твой мужчина, с которым вас, кроме этих объективных отношений, связывают дети, быт. Многие женщины зависимы от мужчины материально, им просто некуда идти.

Но еще более серьезная история — это психологическая зависимость. Обычно в абьюзивных семьях это такой продолжительный процесс: домашний тиран, домашний насильник постепенно ограждает свою женщину от ее круга общения, от родных, от подруг. В какой-то момент женщина входит в определенное эмоциональное, психологическое состояние. В этот момент довольно трудно отделить себя от этой ситуации. Трудно понять, что ты в этой ситуации не виновата, что нужно принимать какие-то меры и уходить.

А почему силы появляются, чтобы вернуться? Это же качели, когда после какого-то очередного насильственного эпизода наступает так называемый медовый месяц. Когда мужчина просит прощения и делает какие-то видимые шаги по улучшению отношений, а женщина думает, что, может быть, он действительно оступился и стоит дать ему шанс.

Но потом эти промежутки такого, скажем, гармоничного общения сокращаются. В какой-то момент это в целом исчезает, и дальше, конечно, есть риск быть убитой либо по неосторожности в целях самозащиты нанести какие-то увечья.

 — Как тогда быть в такой ситуации, когда женщина понимает, что хочет уйти, но понимает, что привязана к партнеру? Насколько в нашей стране развит институт социальных центров для женщин, оказавшихся в подобных ситуациях?

 — Сложно сказать, что это развито достаточно, так как случаев насилия очень много. Чем больше будет таких центров, тем лучше. Тем не менее такие центры есть — это и call-центры, и так называемые шелтеры, куда женщина может сбежать с ребенком и какое-то время пожить (около полугода там точно можно находиться). Там есть психологи, юристы.

Сложно давать совет в такой ситуации, но важно не замыкаться на этом, искать помощь. Если помощь не приходит от родных — искать информацию в интернете, в соцсетях. Там всё это есть, это в целом доступно. Поэтому нужно предпринимать шаги, нужно действовать.

— Когда ситуация уже дошла до того, что нужно применять методы самообороны, как в этой ситуации себя защитить и детей, но при этом не перегнуть палку и не сесть в тюрьму?

 — Это же происходит в большинстве случаев в моменте: женщина берет какой-то предмет, наносит ранение, которое может оказаться смертельным. Это происходит здесь и сейчас, и если она этого не делает и как-то себя сдерживает, то она сама погибает. На то это и самооборона.

Чтобы не доводить до такого, нужно прекращать эти отношения. Но, опять же, это невозможно: мы три раза терпим, а на четвертый нужно точно уходить, потому что он может оказаться последним. Но ведь и первый раз может оказаться последним.

— Еще одна грань домашнего насилия — это когда насилие происходит не по линии «муж-жена», а когда отец (или отчим) насилует собственных детей. Почему вообще это происходит? Можно ли как-то вылечить, исправить педофилов?

— Не в каждом случае история о насилии отца по отношению к дочери или отчима по отношению к падчерице — это история про педофила.

Это жертва, которая не может оказать сопротивление, которую можно запугать, которую можно взять силой, которая никому не расскажет. Потому что очевидно, что ребенок в целом чаще всего плохо понимает, что с ним происходит — но он понимает, что это что-то очень стыдное, о чём никому нельзя говорить.

Лечить… Понятное дело, что если у человека педофилическое расстройство личности, то да, это нужно как-то контролировать, лечить и регулировать. Но, опять же, не в каждом случае у таких мужчин есть это расстройство. Поэтому это преступление, нарушение некой половой прикосновенности другого человека.

Наверное, нужно просто быть внимательнее друг к другу. Прежде всего матерям — к этим детям, потому что это чаще всего происходит в очень небольших квартирах. Да даже если и в больших, в любом случае это какая-то жилплощадь, на которой проживает семья, и не замечать это невозможно.

— Как раз про это и хотела задать следующий вопрос. Верите ли вы в то, что матери этих девочек действительно ничего не замечают?

— Я думаю, что, скорее всего, они замечают. Просто поверить в это и принять это так страшно. Наверное, они убеждают себя, что им кажется. Но, конечно, они всё знают. Особенно, когда это происходит на протяжении многих лет.

— Напоследок немного сменим тему. Героиней одного из ваших недавних выпусков стала девушка из Свердловской области, которую собственная семья продала замуж за старика. Как вы думаете, сейчас у нас на Урале такое могло бы произойти?

— Я бы не выделяла в этом смысле Урал или какой-то другой регион России. Понятное дело, что героиня — уже взрослая женщина, с того момента прошло больше 20 лет, но всё-таки это относительно недавнее прошлое. Поэтому, когда семья оказывается в сложных материальных обстоятельствах, я думаю, да — это может произойти в любой стране и в любых регионах, к сожалению.

— Когда я смотрела этот выпуск, мне показалось, что девушка сама не то чтобы была сильно против, ведь она первая написала этому человеку письмо с просьбой о помощи, а когда он предложил ей пожениться, она согласилась. Мне кажется, если бы она сказала твердо «нет», наверное, такого бы не произошло.

 — Да, но ведь она рассказывает о том, что она чувствовала, что могла спасти свою семью. И ей было 16 лет. В 16 лет человек не может законодательно принимать каких-то решений. Она рассказала о том, в каких ужасных условиях они жили, что у них не было денег на билет на автобус, нужно было каждый день по четыре километра до школы ходить, нечего было есть.

И тут она видит путь не только для себя, но и для своих близких, любимой мамы, бабушки, сестры — какими бы они ни были, для нее они, конечно, родные люди, самые любимые и важные в жизни. Я думаю, что из любой ситуации есть выход, как минимум два пути. Но то, что она сделала этот выбор, не говорит о том, что он был ей приятен.

Саша Сулим приезжала в Екатеринбург, чтобы принять участие в фестивале науки «Контур Фест: Пикник ИТ», который проходил 13 сентября в Парке Маяковского. После своей лекции она ответила на вопросы екатеринбуржцев о том, нужна ли смертная казнь, почему люди любят тру-крайм и нормально ли делать контент на чужой боли. Посмотрите фоторепортаж с мероприятия.