«Будешь маму сажать?» Бывший следователь рассказала, как родители насилуют своих детей

Общественница из Екатеринбурга и бывший следователь СК Екатерина Герлах рассуждает в своей колонке о том, почему банды педофилов десятилетиями действуют безнаказанно, на примере скандала с «Империей Гусей» (Empire of Geese) и вспоминает про свои подобные дела. Далее — от первого лица.

Уже несколько дней в СМИ гремит новость о преступной деятельности секты «гусей», членов которой сейчас пытаются привлечь к ответственности. Меня чисто по-человечески бомбануло от столь наплевательского отношения к несовершеннолетней пострадавшей. Надеюсь, что руководитель, давивший на нее фразами «Ты что, будешь сажать родную мать?» и «Когда дело в Москве возбудят, тогда и приходи», будет уволен, чтобы не позорить честь мундира, который и мне свое время довелось носить.

Я уволилась из рядов СК РФ в далеком 2013 году, когда отношение к гражданам, подававшим заявления о преступлениях, было, честно говоря, не лучшим. «Спихотерапия» в стиле лихих 90-х практиковалась довольно часто. «Будет труп, приедем», «всё равно мы никого не найдем», «а что вы от нас хотите, сами виноваты» и подобные словесные попытки отфутболить пострадавшего звучали от оперативных сотрудников довольно часто.

Нехватка ресурсов, штатов, банальная усталость и бог весть что еще было тому причиной, но отфутболить несовершеннолетнего считалось просто немыслимым. Для меня попытка спровадить несовершеннолетних заявителей, набравшихся смелости и обратившихся с заявлением к моим экс-коллегам, — это профессиональное днище с их стороны.

Но не только это так поразило меня в екатеринбургском эпизоде «гусиной истории». Случились и другие флешбэки из прошлого, которыми я решила поделиться с читателями E1.RU

У каждого оперативного работника есть категории дел, которые буквально преследуют всю его профессиональную жизнь. У меня в числе прочих это истории об абьюзивных матерях. Наиболее шокирующие из них я расскажу. Первый случай относится к далекому 2003 году, когда мне в районной судебной канцелярии попал свежий приговор.

Девочка-инвалид регулярно подвергалась насильственным действиям сексуального характера со стороны родного отца, злоупотреблявшего алкоголем. Не выдержав издевательств, ребенок пожаловался бабушке, которая обратилась в милицию и прокуратуру. Собственно, в отношении отца и был попавший мне в руки обвинительный приговор. А что же мать девочки? Всё время, пока шло предварительное расследование, она занималась активным противодействием следствию, давила на девочку, находившуюся в беспомощном состоянии, требовала, чтобы потерпевшая изменила показания, рассказала, что та всё выдумала.

Зачем? Как поясняла сама мать, «чтобы не выметать сор из избы». Хорошо, что у девочки был другой родственник, который ее поддержал и помог довести дело до конца. Ну и правоохранители сработали здесь на совесть и смогли добиться реального лишения свободы на довольно приличный срок. Что стало с матерью, честно, я не помню, много времени прошло — но рискну предположить, что ничего не было. Вполне могли отписаться, что в данном случае она еще и супруга подсудимого, и на нее распространяется железное правило линии защиты и статьи 51 Конституции РФ. Как говорится, #онажемать.

Одна крайне маргинальная молодая дама проходила у меня свидетельницей по делу об убийстве и всё время то не являлась на следственные действия, то лезла в драку с другими свидетелями, то показания меняла с бодуна. В общем, беда, а не свидетель. Когда я попросила опера предоставить мне на нее характеризующий материал, он сообщил: «А еще она в отношении детей лишена родительских прав и на днях их украла». На мой резонный вопрос, где тогда от него рапорт о похищении людей, опер отреагировал: «Какой рапорт? Зачем? Это же ее дети!»

На фоне творящегося мракобесия моя идейность таяла на глазах, как апрельский снежок. Но апофеозом театра абсурда стал следующий случай.

После почти года службы в области меня перевели служить в один из районов родного Екатеринбурга. Гордая этим обстоятельством, я в первый служебный день пришла пораньше в белоснежной рубашке, и меня чуть не снесло воплями, раздававшимися в коридоре. Некая дама скандалила с усталым и злым дежурным следователем. При этом она потрясала перед лицом моего нового коллеги пакетом с какими-то тряпками. «Ну хоть простынь возьмите!» кричала гражданка. «Не возьму, — упирался коллега — Всё равно отказной будет».

«Какой агрессивный маркетинг при продаже постельного белья», — подумала я с легкой иронией, не зная, что скандалившая дама станет кошмарным сном всего следственного отдела, а ее история еще больше подорвет мою веру в добро и справедливость в российском следствии. Лучше бы дама действительно торговала простынями.

Когда разгневанная заявительница ушла, я выяснила у новоиспеченного коллеги, что случилось. Дама оказалась Клавдией Сидоровой (имя и фамилия изменены), известной на районе проституткой с невероятно обширной клиентской базой среди местных маргиналов и при этом очень бюджетным ценником на всевозможные услуги. В дни тотальных распродаж ценник падал до бутылки пенного напитка (так пояснили ее соседи).

Соседей понять можно: слышимость в полуразрушенных домах идеальная, и благодарные клиенты Клавдии соседей изрядно утомили, поэтому те наперебой рассказали следователю ее биографию. Жила Клава с несовершеннолетней дочерью вдвоем и, собственно, сколько жила, столько и дарила бюджетную любовь местным маргиналам, пока, как в фильме «Красотка», не встретила Его.

Поскольку дело происходило не в Голливуде, а в самом суровом районе уральской столицы, жених оказался таким же маргиналом, как и Клава, и быстро уехал от нее в места лишения свободы на несколько лет. Она, конечно, клялась ему в любви и заверяла, что завязала с профессией, но на деле опять принялась за старое. Когда дело приблизилось к выходу на свободу, кто-то из товарищей сообщил ему о непотребном поведении Клавдии. Жрица любви тут же решила исправить ситуацию и обратилась в органы с заявлением на последних клиентов об изнасиловании.

Казалось бы, эта история всего лишь напоминает скверный пошлый анекдот, но, к сожалению, история на самом деле оказалась очень трагичной. Дело в том, что согласно заявлению, пострадала не только сама женщина, но и ее несовершеннолетняя дочь, в отношении которой двое негодяев также совершили насилие.

Заявительница оказалась настолько скандальной, что ее возбужденное с горем пополам дело успело сменить всех следователей подразделения. Жалобы и отводы сыпались из гражданки как из рога изобилия. Меня изначально очень смутило, что девочка практически дословно повторяет версию матери. Ну не может девушка-подросток воспринять ситуацию насилия так же, как взрослая женщина, это чисто психологически невозможно! Жизненный опыт абсолютно разный, отношение к ситуации тоже. Да и сама ситуация, когда двое незнакомых мужчин вдруг оказались ночью в квартире одинокой женщины с ребенком, казалась мне подозрительной.

Моя тактика расследования Клаве тоже пришлась не по душе. Я получила жалобу, а дело переехало к моему коллеге в соседний кабинет. Однажды на дежурстве коллега встретил меня с порога рассказом, после которого мой профессиональный мир перестал быть прежним. Дочь Клавдии, девушка очень юная, сама пришла к нему на прием и рассказала историю, по сути, похожую на екатеринбургский эпизод «банды гусей».

Со слов девушки, ее мать уже давно занималась проституцией и регулярно подкладывала ее под своих клиентов. В ту злополучную ночь к Клавдии пришли два клиента. Никакого изнасилования, как она пыталась убедить нас, не было. Пришли два упыря и потребовали от Клавы извращений с участием ее и дочери. То есть потерпевшая по делу одна, и это несовершеннолетняя, а вот горе-мать в этом деле — главная насильница, подлежащая ответственности в первую очередь, и следом все ее упыри-клиенты. Казалось бы, чего проще теперь зарегистрировать рапорт, возбудить дело, дернуть Клаву и уже расследовать реальное преступление. Не тут-то было.

Дочь была несовершеннолетняя, и все ее объяснения, данные без какого-либо законного представителя, по самым гуманным российским законам можно смело помножить на ноль. Никакой юридической силы они не имеют. К общему стыду нашего отдела, раскрутить этот эпизод никто не смог. Девушка пришла с разъяренной Клавдией, которая грозила жалобами во все возможные инстанции за издевательства над ее ребенком и принуждение к даче заведомо ложных объяснений против «матери года» в ее лице.

После долгих консультаций с управлением и танцев с процессуальным бубном дело было направлено в соседний следственный отдел, где, на удачу следователей, упыри попались на другом преступлении. И на том спасибо. Клавдия же вместе с дочкой после этого победоносно приходила в следственный отдел.

При этом Клава по сравнению с остальными районными маргиналами выглядела относительно прилично: на учете нигде не состояла, а образ жизни для места ее жительства был не таким уж и запредельным, поэтому ни опека, ни надзорники яжемать особо не беспокоили. Даже если бы какое-то ведомство решило навестить Клавдию, чтобы поставить на учет, скорее всего, они бы захлебнулись в ее жалобах и ушли не солоно хлебавши. О судьбе дочери в этом деле мне ничего не известно, а вот с ее матерью я встретилась еще раз при невероятно экзотических обстоятельствах.

После травмы и ухода из следствия я поступила в магистратуру биофака и проходила практику в отделе по опознанию неопознанных трупов при местном судмедморге. Старательно отыскивая с утра неизвестных граждан для дактилоскопирования, я вдруг увидела знакомую фамилию и имя. Адрес тоже совпадал с местным маргинальным гетто. Не может быть! Я посмотрела на лицо покойной и действительно узнала в ней Клавдию.

Причиной смерти у нее было то ли отравление алкоголем, то ли цирроз печени, что тоже не удивительно для ее образа жизни. Вот такая трагичная история, заставившая меня почти окончательно снять розовые очки веры в справедливость и всемогущество российского следователя. А за одним — еще и в чистый и святой образ матери.

Понятно, что и Клава избрала преступный и маргинальный путь не от хорошей жизни, и другие матери, предающие своих детей и подкладывающие их под педофилов, возможно, сами пережили жестокость и насилие. Но дети-то в этом не виноваты!

И это уже выбор взрослого человека — скрывать то, что ты пережил и тянуть в свой личный ад своего ребенка или изменить ситуацию и вырваться из порочного круга насилия. Как бы банально это ни звучало, это вопрос личного выбора, и точно вопрос долга взрослых людей в больших погонах помочь детям, набравшимся смелости и обратившимся в правоохранительные органы с заявлением о насилии.

Если совсем юный человек смог сделать такого сложного выбора, то взрослый просто обязан его в этом поддержать. Особенно, если ему это по должности положено.

В отдельном материале общественница подробно рассказала о том, как действовала педофильская секта, куда годами заманивали детей.

А в этом тексте психолог объясняла, почему жертвы насилия годами молчат о преступлениях.