Сидела на цепи с куском хлеба. Екатеринбурженка, пережившая настоящий ад в нулевых, выступила в защиту скандальных заведений

— Я несколько раз была в фонде «Город без наркотиков», еще в 2000-х, когда [силовики] приезжали, освобождали нас. После этого я знаю, что такое удерживать силой, что такое избивать и что такое мучить. У меня там была цепь на ноге, стакан воды, кусок хлеба. Я открыто об этом говорю.

Лариса Игумнова признаётся, что употребляла тяжелые наркотики (с перерывами) в общей сложности 25 лет. Она была в пяти реабилитационных центрах, но ничего не помогало. По ее словам, помочь ей смогли лишь в екатеринбургском реабилитационном центре «Уралец» — в том самом, на который жаловались другие его бывшие пациенты. Они рассказывали, что их там насильно удерживали, кого-то похитили, а в самом центре процветало насилие, людей били, издевались, морально ломали, а с родных тянули деньги, продлевая лечение. После приезда силовиков более десяти человек покинули заведение.

Бывшие реабилитанты, а сейчас волонтеры центра Дарья и Лариса, обратились в редакцию E1.RU, чтобы защитить «Уралец». Они проходили реабилитацию в одно время с героями нашего предыдущего материала, которые сейчас обратились в Следственный комитет. Наши нынешние собеседники утверждают, что все обвинения — ложь. По их словам, ребцентр можно назвать санаторием, но с определенными строгими требованиями дисциплины.

Дарье 21 год. Говорит, что в ребцентр попала с наркотической зависимостью. Срок употребления — всего два месяца, это были эйфорические наркотики.

— Я безумно благодарна, что в один прекрасный день родители увидели, что со мной стало. Они приняли решение: реабилитация — это единственное, что мне может помочь. Естественно, поначалу была обида на них, думала: «Зачем вы меня сюда запихали?» Но буквально через пару месяцев еженедельной работы с психологом всё стало хорошо. Спасибо родителям, что меня туда отправили, потому что сама бы не остановилась. Я находилась там девять месяцев, прошла полный курс.

После реабилитации она стала волонтером ребцентра:

— Я посещаю постлечебную программу «Уральца», она длится два месяца: неделя — постлечебная программа, неделя — волонтерство. Если есть желание, приезжаю туда. Если не хочу ехать, то сообщаю и остаюсь в городе. На протяжении всей недели волонтеры занимаются с группами, проводят лекции, разные игры. Недавно я проводила игры: «Что я возьму с собой на Марс», «Что я возьму с собой на север», лекции по разным видам зависимости — например, про любовную зависимость и то, как она влияет на людей. Все активно участвовали. Разделили на два дня, чтобы информация лучше усваивалась. Еще в нашу помощь входят хозяйственные работы, стирка — делаем это вместе с ДПП (дающими положительный пример). Я их учу этому, чтобы они в дальнейшем могли сами как-то двигаться, социализироваться, — объяснила Дарья.

У Ларисы реабилитацию оплачивала дочь:

— Я была в пяти реабилитационных центрах, ничего мне не помогало. Я несколько раз была в фонде «Город без наркотиков», еще в 2000-х, когда [силовики] приезжали, освобождали заложников. После этого я знаю, что такое удерживать силой, что такое [на самом деле] избивать и что такое мучить. У меня там была цепь на ноге, стакан воды, кусок хлеба. Я открыто об этом говорю. Я как никто другой могу сказать: насилия в «Уральце» нет. Когда я попала в этот ребцентр и послушала лекции консультанта, что-то в моей голове щелкнуло, и я поверила в свои силы, начала двигаться в направлении трезвой жизни. Пробыла там девять месяцев, полный курс реабилитации — и вот уже год трезвости. После этого сразу начала ездить на волонтерство, помогать.

По словам волонтеров, распорядок дня был следующий: подъем, гигиенические процедуры, зарядка, медитация.

— Для меня эти 20 минут медитации были счастьем, — делится Дарья. — Консультант говорит: «Садитесь в позу лотоса, руки на коленках, закройте глаза». Включает тихую, плавную мелодию. Медитация нужна, чтобы настроить себя на день, успокоиться, отпустить плохое. Кто не хочет, может просто посидеть рядом.

Потом завтрак, а после этого каждый день работа по программе «12 шагов».

— Если кто-то не хочет писать — не пишет, это твое выздоровление, — объясняет Дарья. — После «12 шагов» труды: моем дом, вытираем пыль, приучаем себя к чистоте. После обеда занятия на усмотрение администрации — лекции, тренинги, занятия с психологом, просмотр тематических фильмов. Проводим тренинги на сплочение. Я раньше не верила в это, но, если наблюдать со стороны, результат виден, люди начинают быть добрее, сплоченнее. Летом мы часто выходили на улицу играть в футбол, волейбол. За воротами рядом поле, волейбольная сетка. Бывало, вечерами занятия проходили на улице, сидели у костра (если не было противопожарного режима), консультанты с нами. Лекции также были на улице в беседке. После ужина работа в группе, чай и баня с душем.

Дарья с Ларисой уверяют, что никаких пыток в бане, когда людей закрывали при температуре 120 градусов, не было.

— Я сама лично топила эту баню, и само руководство мне говорило: «Выше 80 градусов мы не топим, нельзя». Если было выше 80, я выветривала. То есть всё, что там написано, ложь, — утверждает Дарья.

Издевательства, когда реабилитантов отпускали в туалет только раз в три-четыре часа, по словам волонтеров, — преувеличение.

— Это всё утрировано, — говорит Лариса. — Просто представьте: частный дом, в нём живут, например, 50 человек. Что будет с септиками, если все начнут (ходить, когда захотят)? Поэтому говорилось: девчонки, септик приедет завтра, иначе мы поплывем просто. Давайте как-то поэкономнее, сегодня вот так. В этом плане бывало такое — а так всё свободно.

Волонтеры подтверждают, что психологами в центре работают бывшие наркоманы.

—  Вот одна из психологов: 13 лет трезвости, — рассказывает Дарья. — По моему мнению, а какой психолог мне еще поможет? Вот меня лупит очень сильно тяга, хочу употреблять, и они меня понимают очень хорошо, могут поделиться своим опытом, что с этим делать. Если же я приду к независимому психологу, у которого нет тяги, что он мне скажет? Он не знает, что с этим делать.

— А психотерапевты, наркологи, психиатры наблюдали вас? На сайте «Уральца» указано, что помощь оказывается врачами областной наркологии.

— У меня был медицинский осмотр в начале и по окончании реабилитации, были заведены медицинские карты. Если у людей возникали какие-то проблемы со здоровьем (например, давление), то приезжали врачи.

Лариса также поясняет:

— Центр — это всё-таки не клиника, медикаментозное вмешательство не предусмотрено. Нам лично не требовалась помощь наркологов или психиатров, но медицинскую помощь всегда оказывали. Например, у меня из-за варикоза открылась язва, моментально повезли в государственную клинику, прошли обследование. Со мной очень тепло обращались, о моем здоровье заботились, за меня переживали. Чужие люди заботятся так, как порой родной не заботится.

Один из наших основных вопросов к волонтерам — удерживали ли людей насильно. Ответы на него получились неоднозначными. Мы публикуем их дословно.

— Это согласовывается с тем, кто оплачивает реабилитацию, — говорит Дарья.

— А если «плательщики» против, уйти нельзя?

— (Лариса). Если родители приезжают и говорят, что хотят забрать, то забирают.

— Почему дееспособные, совершеннолетние люди сами не могут уйти?

— (Дарья). Вы представляете наркомана, который лазит за закладками по лесу? Это нормально?

— Нет. Но тогда надо менять законодательство и всё делать под контролем государства.

— [На самом деле у нас] свободное передвижение по территории, — поясняет Лариса. — Если нужно — иди. Держать тебя, бежать за тобой никто не будет. Иди, употребляй, умирай, мучай своих родственников дальше. Естественно, [с реабилитантами] проводятся беседы, тренинги, с ними работают впереди идущие, которые находятся долгое время, у которых мозг отошел от наркотиков. Они понимают, что нужно выздоравливать и помогать ближнему. Если мы видим, что эмоциональное состояние не такое, подключается вся группа. На ночь ворота закрываются, это частная территория — но силой, как они это описывают, держать никто не будет.

Дарья также поясняет:

— У меня был свободный выход на улицу, я могла открыть ворота и уйти, когда еще проходила реабилитацию. Но я этого не сделала.

— Почему, по вашему мнению, когда пришли следователи, около 15–17 человек покинули ваш ребцентр, переехавший в Камышево? Почему не сделали этого раньше, если двери были открыты?

— Нас в этот момент там не было, не можем ответить точно, — поясняет Дарья. — Но наше мнение: это нарко- и алкозависимые. Покинули те, у кого достаточно маленький срок [нахождения], и тяга к употреблению очень сильная. У них нет осознания того, что это их проблема, они считают, что у них всё хорошо. Почему покинули [со Следственным комитетом], нужно спросить у них. Двери там всегда открыты.

Лариса добавляет:

— Насколько я знаю, папа одной из тех, кто покинул центр, сказал ей: «Мне не нужна такая дочь, ты не хочешь выздоравливать». Домой не пойти, оттуда ушла. Она обиделась на всех.

Еще ключевой вопрос: если в центре всё хорошо, зачем пациенты наговаривают? Причем они в деталях описывают издевательства: как ледяную воду льют по часу в темя или в затылок, лишают сна, заставляют писать бесконечные тексты, бьют, закатывают в паласы, обматывая скотчем.

Защитницы говорят: причина — в нестабильной психике зависимых людей.

— Взять того же Женю (герой нашего предыдущего материала. — Прим. ред.), он был очень спокойный, претензий у него не было. Находился на должности ДПП, давал положительный пример. Видимо, что-то не так в семье у этих людей, — объясняет Лариса.

— Зависимый человек очень эмоционально нестабилен, особенно первые три года, — добавляет Дарья. — Зависимый человек умеет очень сильно обижаться. Возможно, у них произошло что-то в семье, они обиделись на своих родителей, что их отправили на реабилитацию. Они не отображают того момента, что родители их просто хотели спасти. Если бы мой ребенок употреблял, я бы тоже отправила его на реабилитацию. Я не смогла воспитать — воспитайте вы. Люди, которые дали вам интервью, таранили и не давали другим выздоравливать.

— Что такое «таранили»?

— Воровали.

— Одна из пациенток рассказала, как положила в карман вафлю из кухни, от голода, причем это была вафля из ее же посылки. За это ее заставляли носить крысиные уши и хвост.

— Ничего ни на кого не надевали, — уверяют Дарья и Лариса. — Допустим, кража вафли. Были определенные меры ответственности. Группа сама выбирает, что сделать с человеком, как к нему дальше относиться. Той, которая украла вафлю, объявили бойкот, вся группа с ней не разговаривала. Чтобы человек сам осознал, что он совершил ошибку, что это неправильно. Там мы просто не разговариваем, а здесь, не в ребцентре, это тюрьма [за кражу]. Посылки всем передавали полностью.

Еще одно обвинение бывших пациентов касается того, что главная цель рехаба — выкачать деньги из родных и любыми способами продлить курс. Якобы после изоляции и насилия люди выходят озлобленные, через какое-то время срываются, на радость наркобарыгам бегают в поисках закладок, а потом снова становятся пациентами рехабов, обогащая их владельцев. Замкнутый круг — излечение невыгодно. Волонтеры с этим не согласны.

— Те, кто сейчас так утверждает, возможно, находятся в активном употреблении, — полагает Дарья и добавляет про себя. — После этого реабилитационного центра жизнь меняется. У меня наладились отношения с родителями. Мы слышим и слушаем друг друга. Говорим о своих потребностях, не пропускаем ничего мимо ушей. У меня были постоянные конфликты с родителями: то не купят, это не дадут, еще что-то. Но после этого места мы сейчас живем — тишь да гладь. Если что-то беспокоит, знаю, что могу позвонить маме или папе. По сей день я продолжаю общаться с консультантами, реабилитантами, они меня поддерживают.

— Уверен, что пояснениям волонтеров можно и нужно доверять, — комментирует адвокат Руслан Султангулов, представляющий интересы ребцентра. — Во-первых, они сами еще совсем недавно были реабилитантами. Во-вторых, они более независимы, нежели консультанты. Допустим, если бы консультанты в прессе дали пояснения в защиту центра, то их можно было расценивать как лиц заинтересованных. Не знаю, с чем связана такая позиция обратившихся в Следственный комитет.

По словам адвоката, вероятнее всего, сказалось психологическое нестабильное состояние бывшего наркомана.

— Уверен, там нет такого насилия, как они описали. Также не исключаю, что их цель — вымогательство. Так, на данный момент одному из руководителей ребцентра пришло сообщение от родителей одной из бывших пациенток о том, что ее дочери якобы причинены физические, моральные страдания и они откровенно требуют с руководства центра немалую сумму денег, около миллиона. Обычная жажда наживы. Те сведения, которые представлены в Следственный комитет от зависимых, следует рассматривать с сомнением, — заверяет Руслан Султангулов.

Один из наших прежних собеседников Евгений на обвинения в «жажде наживы» ответил так:

— Я могу сказать только за себя и за некоторых своих товарищей по несчастью, с которыми мы вместе писали заявление в СК — никаких корыстных мотивов у нас нет. Но мы не можем отвечать за всех, кто вышел из ребцентра. Сколько их было за 10 лет? Счет идет на тысячи, вполне вероятно, что кто-нибудь на фоне скандала захочет их пошантажировать. С другой стороны, можно понять желание родных взыскать компенсацию: они платили не за издевательства, а за помощь. Но делать это надо только в законном порядке, иначе это можно расценить как вымогательство. Лично для меня главное — объективное расследование. Чтобы те, кто мучал и похищал людей, понесли ответственность по закону, чтобы остановить их, — считает Евгений.

Он также сказал, что его и других заявителей до сих пор не вызывали в Следственный комитет. В СК пока не комментируют ситуацию. Редакция E1.RU будет и дальше следить за этой историей.

Ранее мы подробно рассказывали, что известно о другой сети уральских ребцентров, за которую взялись силовики. В кемеровском филиале «Свободы», где погибли несколько пациентов, арестовали директора. Также расследуется уголовное дело в Свердловской области: бывшая пациентка «Свободы» рассказала, как ее похитили и незаконно удерживали, а с родных тянули деньги.