Исаак Башевис Зингер «Враги. История любви»

Книга, поразительно не похожая на все, читанное мною у того же автора ранее («Шоша», «Фокусник из Люблина»). Сюжетная канва почти фарсовая: один мужчина и три женщины. Поведение мужчины — точная копия выкрутасов героя Олега Басилашвили в «Осеннем марафоне». Но разве настоящий еврейский писатель опустится до интриги, основанной на причудливой игре гормонов?

Действие романа разворачивается в послевоенном Нью-Йорке. Первая женщина — жена -полька, рискуя головою, спасала героя на сеновале от немцев три года. Вторая — любовница — женщина с лагерной судьбой и высоким градусом взаимопонимания. Третья — первая жена, про которую думали, что она погибла, а она чудом выжила и приехала к мужу. И в каждом случае перед немолодым еврейским интеллигентом встает отдельная моральная проблема. Впрочем, кончается все равно все трагически. Любовница умирает. Мужчина сбегает/умирает. А жены — первая и вторая — живут под одним кровом (были знакомы до войны). Повествование пронизано признаками еврейского образа жизни: толкование Торы, Мишна и Гемарра, зарождающийся Израиль и кашрут, раввины и коммерсанты. Весь этот антураж, безусловно, на любителя. Для меня же вновь стало очевидно, что в еврейской литературе почти невозможно услышать смех. В лучшем случае, грустную улыбку.Можно сказать, что она воспевает горькую сторону жизни.

И еще. Изумительная адаптивность национальной психики. Самое страшное очень быстро принимается, становиться частью бытовой лексики. Вот, например, случай из книги. Приходят гости, но хозяйка занята и приглашает на кухню, попутно извиняясь, что помещение тесное. На что один из гостей откликается: «Ничего, Гитлер научил евреев жить в тесноте».????? Ну при чем тут Гитлер? Фигура речи, вежливость, тесная кухня и... Гитлер. А ведь после Холокоста прошло всего пара лет. И если верить фильмам Вуди Аллена, Гитлер и нацизм по-прежнему достаточно плотно присутствуют в повседневной лексике евреев. Естественное желание избегать болезненных моментов, кажется, совершенно не свойственно еврейской культуре. О них не просто говорят, а проговаривают снова и снова. Вот, собственно, и национальные корни психоанализа. Отмечу лишь, что пессимистические настроения и печаль всегда казались мне более достойными внимания и пера. Радостей, как правило, на всех не хватает и делиться ими мы не умеем, а спросите любого из нас про невзгоды. То-то же.

Рекомендую потенциальным многоженцам и женщинам, чьему терпению можно ставить памятник.